Имя этого выдающегося богослова, просветителя, философа, интеллектуала широко известно не только в Ингушетии, но и далеко за её пределами. Достаточно сказать о том, что Абдурахман-хаджи Актолиев был первым дипломированным арабистом с высшим духовным образованием, который воспитал целую плеяду известных ученых-богословов. Многие из его учеников впоследствии стали вести педагогическую деятельность и преподавали в медресе и духовных школах на дому, неся в массы достижения арабо-мусульманской культуры.
Современные ученые, исследующие религию Ислам, в один голос заявляют, что Абдурахман-хаджи Актолиев был человеком энциклопедических знаний. Известный в то время своими прогрессивными идеями, он был основателем первого медресе в Ингушетии, которое было открыто им в центре села Базоркино (ныне Чермен) в 1883 году после возвращения из Турции.
Наперекор судьбе
У этого человека была удивительная судьба, которая сулила ему блестящую будущность, но для того, чтобы описать весь жизненный путь Абдурахмана-хаджи Актолиева, надо будет вернуться немного назад и начать с того, как в 1820 году дед Абдурахмана-хаджи, уроженец села Кантышево Сямпи Гаркажевич Итонов поселился жить в селении Гамурзиево, так как давно имел желание перебраться поближе к своим двоюродным братьям Озиевым: Итону и Озу.
У Сямпи было двое сыновей: Актол и Бета. Обосновавшись на новом месте и обзаведясь хозяйством, они начали жить с Озиевыми в мире и согласии. Спустя восемь лет Сямпи умер, а старший сын Актол продолжал вести хозяйство отца совместно с братом Бета. А когда оба брата поженились, то честно разделили имущество отца и зажили каждый самостоятельной жизнью.
Как сложились жизненные обстоятельства младшего сына Сямпи — Беты неизвестно, и в исторических справках приводится только информация о жизни Актола, у которого родилось четыре сына: Эка, 1830 года рождения, Индерби, 1834 года рождения, Поцо, 1836 года рождения и Тосо, 1840 года рождения. Несмотря на то, что семья была большая, Актол много работал и обеспечивал не только своих детей, но и детей младшего брата. Сам Актол был неграмотным человеком, поэтому он хорошо понимал, какое важное значение имеет освоение грамоты. Часто, когда речь заходила о знаниях, он любил повторять: «Неграмотный человек подобен скотине, научившейся человеческому языку».
Как мы знаем, современные исследователи отмечают, что в выявленных материалах есть письма и деловые документы, написанные ингушами в первой половине XIX в. на арабском языке, свидетельствующие о широком применении арабского диалекта среди ингушей. Правда, об обучении детей грамоте на русском языке тогда не могло быть и речи, так как на территории Ингушетии русских школ не было вовсе: самая первая светская двухклассная школа в Ингушетии была открыта только в 1868 году. Поэтому обучение детей арабскому языку и грамоте до открытия этой школы было делом высокой чести.
С этой целью с приходом исламской религии на Кавказе, Ингушетия начала приглашать к себе ученых-проповедников, которые обучали детей чтению Корана без перевода на родной язык. Но после обучения чтению Корана, муллы, по желанию самих учащихся (мутаалимов), занимались с ними чтению книг (жайнаш) на арабском языке с переводом на ингушский язык. Таким образом они повышали квалификацию будущих арабистов.
Это стало большим событием для всей Ингушетии, которым воспользовались многие жители края, в числе которых был и Актол Итонов из рода Озиевых. А для того, чтобы ускорить этот процесс, в 1850 году он приютил к себе в дом одного из проповедников — кумыка Башира-муллу Ашиева, который в числе других начал обучать арабской грамоте и сыновей Актола. В то время старшему из них Эке было 20 лет, а младшему Тосо — 10 лет, но для преподавателей возраст учащихся не имел значения, главное заключалось в том, чтобы у них было желание учиться и способности осваивать пройденный материал.
После изучения Корана и трех начальных книг (жайнаш) трое сыновей Актола прервали учебу, но один из них — Индерби изъявил желание продолжить занятия. По просьбе учителя его освободили от всех домашних дел, и он все свои силы отдавал расширению и углублению своих знаний по арабскому языку.
С большими успехами Индерби в течение семи лет проучился у Башира-муллы, но на восьмом году обучения в Назрановском округе произошли непредвиденные события, прервавшие дальнейшие планы муллы и его способного ученика: ингуши, недовольные объединением мелких сёл, отбиранием у них и передаче казакам исконных ингушских земель и насильственным обращением ингушей в христианскую веру, подняли восстание против царской власти, руководящую роль в котором сыграли известные богословы, в том числе и Башир-мулла. Это восстание, названное Назрановским, было жестоко подавлено царскими властями, а главных руководителей восстания приговорили к смертной казни через повешение. К большому огорчению Индерби среди повешенных был и его учитель — Башир-мулла, хотя принадлежал он к другой национальности.
Горькие последствия Назрановского восстания тяжелым грузом легли на сердца ингушей и вызвали глубокое недовольство горцев царским правительством. Об этом хорошо знали и сами чиновники. Поэтому представители действующего режима начали искать способы избавления от этих непокорных ополченцев и прибегли к массовому переселению ингушей в Турцию. Для осуществления такой непростой задачи по инициативе офицера Кундухова Муссы Алхастовича был составлен генеральный план по разработке агитационной деятельности против простодушных и наивных горцев-мусульман, чтобы их обманным путем переселить на территорию чужого государства.
Ингуши, сами будучи правдивыми и наивными, принимали за правду всю лицемерную агитацию Кундухова, который уверял ингушей, что в Турции они найдут земной рай, и начали добровольно переселяться туда семьями. В итоге, в течение двух лет (с 1863 по 1865 гг.) в Турцию переселилось большое количество семей из числа ингушей и чеченцев.
Тяжелые годы в Турции
В этот период семья Актола для подготовки почвы тоже решила первым отправить в Турцию Индерби, так как он был догматом исламской религии, а в подмогу ему послали и младшего брата Тосо. Индерби тогда было чуть больше тридцати. Братья, ничего не подозревавшие о надувательстве, поехали с очередной партией переселенцев, чтобы подготовить в «райской» Турции место для будущего счастливого житья всей семьёй, однако на месте все оказалось с точностью до наоборот.
Как выяснилось, кавказских горцев самым коварным образом заманили в политическую ловушку, откуда нельзя было выбраться просто так. В первые годы ежедневно от голода и заразных болезней умирало по 200-300 человек. Их беспощадно косил тиф. Мухаджиры раскаивались, хотели вернуться на родину, но российское правительство не принимало их обратно, и бедным людям, введенным в заблуждение агитацией царского чиновника Кундухова, ничего не оставалось делать, как влачить там свое жалкое существование.
В числе переселенцев, просивших разрешения вернуться в Россию, были и Индерби с братом, но и им, как и другим, в официальной форме было отказано в возвращении. Таким образом, в течение семи лет сыновьям Актола пришлось жить на чужбине в неимоверно тяжелых условиях. И такая жизнь не могла не отразиться на их здоровье. В 1872 году, не выдержав эти испытания, после непродолжительной болезни умирает Тосо, и Индерби очень сильно переживает за смерть брата. Оказавшись в ещё худшем положении, он решает во что бы то ни стало перебраться в Стамбул, где, по разговорам людей, условия жизни были намного лучше. С большим трудом, но это ему удалось сделать в том же году, когда не стало младшего брата.
Находясь в Стамбуле, Индерби не переставал предпринимать попытки пересечь границу и вернуться на Кавказ, а для того, чтобы не тратить время впустую, решил наведаться в местное медресе и проверить свои знания. Как ни странно, в духовной семинарии его приняли хорошо, наверное потому, что сразу увидели в нем грамотного человека. Шейхи медресе после первого же занятия предложили Индерби продолжить учебу у них и создали ему все необходимые условия для продолжения учебы до полного окончания курса арабистики. Также турецкие шейхи посоветовали Индерби сменить имя на новое мусульманское имя Абдурахман, которое больше подходило ему по всем параметрам. Таким образом, Индерби (теперь уже Абдурахман) проучился в Стамбуле в течение десяти лет и получил титул улема (Iалим — инг. ученый). За этот период Абдурахман в совершенстве освоил не только арабский язык, но и досконально изучил турецкий язык. Благо, общение с турками в течение семнадцати лет способствовало этому.
Известно, что турецкий период жизни А. Актолиева, особенно годы, проведенные им в Стамбуле, ознаменовались близким знакомством с наиболее передовыми людьми этой страны, а также изучением прогрессивной арабской литературы. Поэтому можно сказать, что здесь в Стамбуле жизнь Абдурахмана налаживалась с каждым днём, но его никогда не покидала мысль о родной Ингушетии, о земле предков. Ему очень хотелось вернуться домой, но сделать это можно было только тайком, поскольку разрешения ему власти не давали и тогда. Он готов был пойти на любой риск, но еще в течение долгого времени ему не удавалось сдвинуть дело с мертвой точки.
И вот совершенно случайно А. Актолиев узнал, что через Стамбул проходят корабли, на которых ингушские паломники направляются в Мекку для совершения хаджа. Для Абдурахмана этот момент оказался наиболее подходящим, а встреча с земляками — большой удачей. Каким-то чудесным образом примкнув к ним, он поехал в Мекку и совершил хадж. Более того, именно здесь, в Мекке Абдурахман (теперь уже хаджи) предпринял все возможные попытки для того, чтобы, он смог вместе с земляками вернуться на Родину. Это случилось в 1883 году. Конечно, Абдурахман-хаджи подвергал себя большому риску: ведь его могли арестовать на границе и посадить, но он не мог поступить иначе и упустить единственный случай испытать судьбу.
По пути домой среди паломников сразу распространился слух, что с ними едет первый ингушский ученый-арабист, окончивший полный курс обучения в Стамбуле. Это высоко подняло его авторитет среди паломников. Каждый считал за честь услужить ему. На протяжении всего пути люди вели с ним долгие беседы на религиозные темы, спрашивали о жизни в Турции и задавали разные вопросы. И Абдурахман-хаджи с удовольствием поддерживал разговор и отвечал на все вопросы.
Долгожданная встреча с родиной
Как оказалось, на Кавказе местное население было оповещено о том, что вместе с паломниками домой возвращается первый и единственный в Ингушетии ученый-арабист, сын Актола из рода Озиевых, о котором долгие годы ничего не было известно. И вот тогда староста села Базоркино, майор царской армии Мочко Базоркин, являвшийся очень влиятельным лицом среди ингушей, собрал своих односельчан и сказал им: «Завтра вместе с паломниками во Владикавказ прибывает наш земляк, ингуш Абдурахман-хаджи, окончивший в Стамбуле высший курс арабистики. Это первый ингуш, достигший таких высот в арабской грамоте. Сам он родом из Наьсаре (Назрани), и к себе домой он будет проезжать через наше село. Поэтому нам надо всем селом выйти на дорогу, по которой он проедет, и просить его остаться у нас муллой. Если он откажется, то ложитесь поперек дороги, но ни за что не пропускайте его, если хотите, чтобы мы и наши будущие поколения людей были грамотными и образованными. Именно из этого человека, из своего ингуша мы можем сделать муллу».
Несмотря на то, что семья Абдурахмана-хаджи жила близ Назрани, он решил ехать домой окольными путями, опасаясь ареста, так как возвращался домой без разрешительных документов. Приняв такое решение, он сошел с поезда на станции Владикавказ и обнаружил, что здесь собралось большое количество людей, встречавших своих родственников из хаджа. С их помощью ему был предоставлен гужевой транспорт в виде двухколёсной горской арбы (ворда — инг.) и Абдурахман-хаджи двинулся в путь, воодушевленный скорой встречей с родными и близкими. Но как только он, въехав в село Базоркино, издалека увидел скопившихся на дороге людей, то разглядел среди них стариков и почетных старейшин села, которые раньше поддерживали с его отцом хорошие взаимоотношения. Не успел он сойти с арбы на землю, чтобы почтить свое уважение к старшим, как они окружили его, и после взаимных приветствий, начали уговаривать Абдурахмана-хаджи остаться жить у них и занять должность сельского муллы. Как и следовало ожидать, он долго отказывался, убеждал людей, что ему крайне необходимо поехать домой: ведь он в течение 18-ти лет находился за границей и теперь просто обязан повидаться с родителями. Но народ не отступал и не принимал в расчет никаких доводов Абдурахмана-хаджи. Но и он в свою очередь не отступал, пока старики не захотели встать перед ним на колени. «Шариат не позволяет мне допустить преклонение колен перед кем бы то ни было, кроме Аллаха», — сказал он и согласился поехать с ними.
В тот момент до родных Абдурахмана-хаджи тоже докатился слух, что возвращающийся из Турции Индерби (тогда семья еще не знала, что ему в Стамбуле дали новое имя) остановлен базоркинцами и завезен в село, чтобы сделать его муллой. Родственники хаджи вместе с его отцом тут же поехали в Базоркино, чтобы выяснить, что случилось. После теплой встречи и обмена приветствиями отец упрекнул сына словами: «Хороший сын при возвращении домой из далеких мест слезает с коня в отцовском дворе», на что тот ответил: «Если он против воли народа стремится к отцовскому двору, то он не хороший сын, Акки (так они ласково называли отца). А если по правде, то возвращающемуся издалёка достойному горцу после долгих лет разлуки с родиной отцовским домом кажется и весь отцовский край».
Актол, гордый ответом сына, поднял голову, обошел взглядом всех присутствующих и дал свое благословение сыну — подчиниться воле базоркинцев. Все вокруг обрадовались такому решению отца хаджи. На второй день в центре села Базоркино Абдурахману-хаджи был предоставлен отдельный дом с обстановкой и большим прилегающим двором для ведения личного подсобного хозяйства.
Начало религиозной деятельности
Итак, в 1883 году первый ингушский ученый-арабист Абдурахман-хаджи Актолиев (эту фамилию он взял по имени отца) стал муллой самого большого селения в Ингушетии, и, как рассказывали очевидцы тех лет, за всё время, пока он жил в Базоркино, не было такого случая, чтобы он предвзято и несерьезно отнесся к решению того или иного вопроса. Свои решения Абдурахман-хаджи обязательно согласовывал со старейшинами села и выносил их только со стопроцентной правдивостью. К его мудрым высказываниям прислушивались даже убеленные сединой старцы, а с его неоспоримыми доводами соглашались люди из особых сословий. Поэтому неудивительно, что изо дня в день к Абдурахману-хаджи приезжали жители из других сёл Ингушетии, чтобы из его уст услышать единственно правильное и правдивое решение любого спорного вопроса. Люди знали, что он — человек порядочный, нетерпящий лицемерия, к тому же — правдолюбивый до мозга костей. Поэтому всё население относилось к нему с большим уважением и любовью.
В то время ввиду отсутствия у нас в республике медресе, комнаты для прохождения занятий арабскому языку и молельные устраивались прямо на дому у наиболее состоятельных людей, которые предоставляли все необходимые условия для изучения Корана и арабского языка. Но где бы это не происходило, духовное образование людей было под неусыпным руководством Абдурахмана-хаджи, причем возраст у обучающихся был разный. Пока в селе Базоркино шло строительство первого медресе, наиболее самостоятельных и активных учащихся Абдурахман-хаджи отправлял учиться в Чечню, и когда он узнал, что у его старшего брата два сына имеют способности и склонности к изучению арабского языка, он упросил Эки направить детей на учебу к известному ученому-арабисту Усману-хаджи Наурскому, имевшему известное на Северном Кавказе медресе. Так, благодаря заботе дяди Абдурахмана-хаджи, его племянники Исмаил (отец народного писателя Ингушетии Салмана Озиева) и Илез, впоследствии ставший продолжателем дела Абдурахмана-хаджи в качестве Кадия, получили образование в Науре, где обучались десять лет.
В 1887 году к Абдурахману-хаджи приехали старейшины села Гамурзиево, и тоже стали уговаривать его переехать в свое родное село и быть там муллой. Просили так настойчиво, что хаджи не смог им отказать и подчинился их воле. Абдурахман-Хаджи, подготовив себе надежную замену, сообщил старейшинам села Базоркино о своем решении, и базоркинцы с благодарностью и почестями проводили его. Он переехал в Гамурзиево, присоединился к своей семье и начал спокойно жить, исполняя обязанности сельского муллы.
Однажды, учитывая то, что Абдурахман-хаджи в свои 54 года все еще оставался холостяком, его родственники решили, что для такого хорошего человека надо найти такую же хорошую девушку. Недолгие поиски привели их в селение Экажево, в дом Виги (в других источниках Вити) Сакалова, у которого была красавица-дочь Зарби, прославившаяся своим незаурядным умом и высокой нравственностью. Она была младшей сестрой Асланбека-хаджи Сакалова, известного своей премудростью и рассудительностью. Родители и брат девушки сразу же дали свое благословение и согласие, когда узнали, кто хочет с ними породниться, и вскоре Зарби стала женой Абдурахмана-хаджи. Об этой женитьбе и спустя время ещё долго говорили в Ингушетии.
В то время (примерно 1889 г.) в селе Гамурзиево не было специальной мечети. Люди молились в молельном доме, приспособленном под мечеть. И тогда Абдурахмана-хаджи на правах муллы предложил сельчанам собраться и, использовав все свои ресурсы, построить новую мечеть соответствующего формата. Так и сделали. Эта мечеть, построенная с участием Абдурахмана-хаджи простояла более ста лет.
Преобразование исламского судейства
В 1890 году к Абдурахману-хаджи наведались представители разных тейповых кланов, проживающих в Назрани (Наьсаре — инг.) и обратились к нему с настоятельной просьбой перебраться в районный центр, чтобы быть там муллой. Как оказалось, в селении Гамурзиево в то время проживали еще два человека, имевшие арабское образование — ингуш и дагестанец, и оба они были способны руководить молитвой и исполнять обязанности муллы. Поэтому Абдурахман-хаджи с позволения старейшин селения Гамурзиево уважил просьбу жителей Назрани и дал свое согласие на их предложение. Он продал свой дом и двор своему племяннику Исмаилу (старшему сыну Эки) и переехал в Назрань на постоянное место жительства.
Но быть муллой долго ему не пришлось, всего два года. Дело в том, что в 1891 году на общем собрании (Совете) алимов ингушского округа, на котором обсуждался вопрос избрания нового окружного Кадия вместо состарившегося Хораза Эфенди (кумыка по национальности), была предложена кандидатура Абдурахмана-хаджи, так как посчитали его самым подходящим человеком на эту ответственную должность. Ему тогда было 58 лет.
Кадий входил в состав горского словесного суда и должен был избираться населением, но в данном случае мнения большинства жителей и администрации края совпали. Об этом свидетельствует приказ начальника Терской области № 63 от 23 апреля 1891 г.: «...по представлению атамана Сунженского отдела, выдержавшего установленное испытание при Закавказском мусульманском духовном управлении Сунженского отделения, на звание эфендия житель с. Альты-Гамурзиевского Абдурахман Актолиев утверждается народным кадием в Назрановском горском народном суде».
С тех пор в течении 20 лет Абдурахман-хаджи с честью носил этот титул и выполнял нелегкие, а порой и очень тяжелые функции, возлагавшиеся на него согласно исламским законам. В течение всего этого времени он каждый день кроме пятницы ходил из Назрани в Крепость, где находился его рабочий кабинет, а после работы также пешком возвращался домой, проделывая по 5 километров пути туда и обратно. Рассказывают, что этот маршрут Абдурахман-хаджи делал в любую погоду, какой бы ненастной она ни была.
Когда Абдурахман-хаджи приступил к исполнению обязанностей Кадия и начал вершить правосудие на основе шариата, ему стало известно, что многие люди бывали недовольны работой его предшественников. Говорили, что они часто не выслушивали обе стороны конфликта, выносили нечестные решения, а также работали за взятки, и в целях личной наживы угождали тому или иному лицу, даже если это лицо имело за собой определенную вину. Зачастую такие сомнительные вердикты оспаривались и передавались другим муллам на проверку, что в конечном итоге очень сильно подрывало авторитет Кадиев и вызывало к ним недоверие.
Такая информация очень сильно растрогала нового Кадия. Тем более, что Абдурахман-хаджи хорошо знал, какая высокая ответственность ложится на его плечи, ведь по статусу Кадий (мусульманский судья-чиновник), обладающий титулом высшего мусульманского духовенства в системе муфтиятов Российской империи и СССР, стоял выше имама мечети и являлся главой мусульман города или области. Тяжбы по сделкам или семейным конфликтам, а также преступления, затрагивающие частные права (убийство и причинение различных телесных повреждений), Кадий должен был рассматривать только по иску лица, право которого нарушено. Прочие дела — по требованию любого, в том числе по собственной инициативе. В сферу компетенции Кадия входили также вопросы, как заключение и расторжение браков, вопросы личных и имущественных прав и т. д.
Учитывая в своей практике только правильные подходы, проверенные временем, Абдурахман-хаджи в первые же дни работы нашел много неправильных решений предыдущих судей, которые не соответствовали нормам Ислама. И ему пришлось налаживать эту работу не один месяц.
В отличие от своих предшественников, Абдурахман-хаджи выносил безупречные решения в полном соответствии с канонами шариата и ни один мулла не мог их опровергнуть. Об этом говорит тот факт, что на протяжении двадцати лет ни одно решение Абдурахмана-хаджи не оспаривалось и не передавалось на проверку другим муллам. Со всей Ингушетии к нему тянулись люди за советом, так как знали, что Абдурахман-хаджи — человек беспристрастный и неподкупный и только такой может решать их проблемы объективно и честно.
Все это потому, что он добросовестно и скрупулезно выполнял свою работу и распространял идеи Ислама среди ингушей. Об этом хорошо знал весь округ, поэтому благородный Абдурахман-хаджи пользовался непререкаемым авторитетом во всей Ингушетии. Его любили за его прямоту, ум и добродушное отношение к людям. Кроме этого, находясь на посту Кадия, Абдурахман-хаджи способствовал открытию в Ингушетии многих школ-медресе, в которых получали духовное образование все, кто хотел утвердиться в исламе.
Последние годы жизни
Проработав два десятка лет в должности окружного Кадия, он почувствовал, что в таком преклонном возрасте (ему тогда было 78 лет) он не может продолжать эту работу, и на общем собрании алимов Ингушетии сообщил, что состояние его здоровья не позволяет ему работать дальше. Учитывая это, Абдурахман-хаджи попросил освободить его от обязанностей окружного Кадия и на его место назначить другого человека. Совет алимов принял в расчет обоснованность приведенной им причины и решил освободить его от этой работы. Однако ему сказали: «Кого бы мы после тебя не выбрали Кадием, пока ты жив, Кадием для Ингушетии мы будем считать тебя».
В 1912 году на смену уходящему в отставку по старости главы исламской религии в Ингушетии единогласно был избран племянник Абдурахмана-хаджи, младший сын Эки — Илез-мулла. Дело в том, что Илез-мулла также как и его дядя пользовался среди народа большим авторитетом, но такое обстоятельство было не по вкусу власть предержащим, поэтому они под разными предлогами частенько выселяли его подальше от родного края. Любимец Абдурахмана-хаджи Илез-мулла разделил горькую судьбу большинства религиозных деятелей XX века, которые не по своей воле оказались замешанными в событиях политического характера. Чаще всего это было обвинение в контрреволюционной деятельности, которой они в принципе не занимались.
Но за время вынужденного отсутствия Илеза-муллы, Абдурахман-хаджи не оставлял судебные дела без внимания, заменяя своего племянника на таком ответственном посту. Поэтому, несмотря на то, что юридически Абдурахман-хаджи был освобожден от выполнения функций Кадия, его продолжали считать главным судьёй и руководителем кузницы мусульманско-религиозной науки в Ингушетии до тех пор, пока он не скончался в 1928 году (Дала къахетам болба цох!). На момент смерти ему было 94 года. Похоронен он был на фамильном кладбище в с. Гамурзиево в соответствии с его завещанием.
В честь увековечения памяти об Абдурахмане-хаджи Актолиеве соборная мечеть в селении Гамурзиево была названа его именем.
Послесловие
Жизнь незаурядного исламского просветителя Абдурахмана-хаджи — это достойный пример мухаджира, доехавшего до Священной Мекки и получившего шанс вернуться на родину. А польза от него для Ингушетии была колоссальная, ведь он считался главным распространителем идей и заповедей Посланника Аллаха — Пророка Мухаммада (Саллаллаху Алейхи ва Саллям).
Ингушский образец совершенства и идеального лидера мусульман Кавказа Абдурахман-хаджи Актолиев на протяжении всей своей сознательной жизни сравнивал безукоризненный образ Пророка (Саллаллаху Алейхи ва Саллям), вождя, сначала бедного и гонимого, но не побоявшегося выступить против заблуждений своих соплеменников, человека, которого избрал для своих посланий Аллах, с лучом света в тёмном царстве. Он говорил, что Пророк Мухаммад (Саллаллаху Алейхи ва Саллям.) — это образ, по которому каждый мог сверять свои поступки. Именно по такому принципу Абдурахман-хаджи Актолиев строил и свою жизнь, которая стала символом богобоязненности и национальным достоянием ингушей.
Использованная литература: Мусульманские просветители Ингушетии (вторая половина XIX — начало XX в.) Харсиев Б. М-Г., Долгиева М. Б.
Статья С. И. Озиева: «Абдурахман-хаджи Актолиев (Озиев) — первый ингуш, ученый-арабист».