Мухтар Бексултанович Оздоев родился на хуторе Ушхурт Галашкинского р-на ЧИАССР в 1934 году. Сегодня этого населенного пункта не существует. Последние жители покинули его 23 февраля 1944 года, в день депортации ингушского народа.
— Это было небольшое поселение, — говорит Мухтар Оздоев, — дворов 15-20 не больше. Наша семья переехала сюда в годы коллективизации, когда трудолюбивых горцев новая советская власть поставила в невыносимые условия. Государство принудительно и безвозмездно изымало у них имущество в собственность колхозов, конфисковывало скот. Жить стало не просто тяжело, была реальная опасность быть сосланными на каторгу и погибнуть в сибирских рудниках.
Из исторической справки: коллективизация, это политический процесс, который проходил в годы становления советской власти, а точнее с 1928 по 1937-50-е годы. Единоличные крестьянские хозяйства объединяли в коллективные (колхозы и совхозы) для «роста продуктивности сельскохозяйственного производства». Создавались эти хозяйства якобы по добровольному вхождению крестьян, но на деле процесс проходил насильственным путём. Имущество забирали в пользу колхозов. Постепенно стали и вовсе запрещать обработку земли индивидуальным хозяйствам. Сельсоветы, партийные активисты и комсомольцы организовывали «разъяснительные» кампании, а фактически шло запугивание крестьян. Отказников притесняли разными методами, и заканчивалось всё в основном арестом и ссылкой.
— У отца в семье было пять братьев, — говорит Мухтар Бексултанович. — Все они были настоящими работягами. У них было большое хозяйство — около 500 овец, немного лошадей, дойные коровы и буйволы. Разумеется, они были в числе первых, так сказать, потенциальных «врагов народа», которых следовало раскулачивать по меркам большевистской власти. Жили они в то время в селении Ангушт (Тарское).
Как-то утром к ним в село прибыл отряд НКВД. Созвали мужчин на сход, якобы для разъяснительной работы, и стали зачитывать фамилии. Среди первых, озвученных оказался мой дядя. Его попросили постоять в сторонке. Мой отец сразу же догадался, что простым разговором встреча не закончится, к тому же беспокоил тот факт, что для простой беседы уж больно много приехало в село непрошенных гостей. Благо, на сход в тот день пришли только два брата Оздоевых, других просто не оказалось дома. Итак, заподозрив неладное, мой отец не откликнулся на свою фамилию. Разумеется, никто из односельчан его не выдал. Но это был сигнал. Дядю чекисты увели с собой. Его осудили и сослали в Сибирь. Отец рассказывал, что они получили одно письмо с Коми, и на этом всё. Скорее всего он там погиб.
А другие братья, сыновья Гойтмара рано утром со всем своим скарбом, с живностью покинули это село, и ушли высоко в горы, в хутор Ушхурт.
Хутор Ушхурт в Гашкинском районе Ингушетии
Хутор Ушхурт располагался в живописнейшем месте, среди могучих буковых деревьев, обхват которых доходил порой до метра. На ингушском языке это дерево называется «поп». Добраться до Ушхурта можно было только по горной тропе, через селение Мужичи, или Ангушт (Тарское), пешком или верхом на лошади. Время на подъём ориентировочно занимало 10-11 часов через густой буковый лес.
Чуть выше в горах от хутора жили абреки. Их называли «Беймарз къоньгаш» (сыновья Беймарза). Они обосновались там большим семейством. Жили с женами и детьми, имели свою живность. Кто знает, может в то время они продолжали заниматься своим «абрековским» промыслом. Но нас они не беспокоили, и мы к ним лишний раз не заглядывали. Но, поговаривали, что много горя они принесли простым трудягам. Власть, преследуя их, подгребала под себя ни в чем не повинных людей. Подступиться к ним было невозможно, это было настоящее орлиное гнездо, свитое высоко в горах прямо над обрывом. Только они знали, какими тропами к ним можно пройти. Говорят, даже длинная рука НКВД во время высылки, до них не смогла добраться. Что с ними дальше было, не знаю.
Когда нас выселяли, солдаты по горной тропе поднимались всю ночь до нашего хутора. Американские студебекеры они оставили в селении Оалкам Сунженского района, на «ворда некъ», так называли ингуши дорогу, по которой могла проехать телега, запряженная лошадью или машина. А потом под конвоем нас жителей вели обратно с раннего утра до поздней ночи до их стоянки, то есть до селения Оалкам, где нас ждали студебекеры. Оттуда нас отвезли на железнодорожную станцию в Слепцовск (ныне г. Сунжа).
23 февраля 1944 года
День высылки я запомнил хорошо. Мне было лет 5-6. С утра меня поднял отец, чтобы я напоил овец в чаще букового леса. Мы там в загоне держали скот. А на подворье у нас была лишь корова, да лошадь. Вторую корову и лошадь мы прятали в стоге сена, сколотив там своего рода сарайчик. Иначе могли в любую минуту нагрянуть и всё забрать.
А в буковом лесу скотине было сытно. Зимой могучие кроны деревьев спасали их от обильного снегопада, а из-под снега они раскапывали не съеденные плоды, да ещё с удовольствием поедали молодые ветки. Летом, весной и осенью им было прохладно под тенью деревьев, скот питался листьями буковых деревьев и их плодами — трехгранными орешками, наподобие желудей. Для скота это был хороший питательный корм. Но буковые орешки любили есть и мы, сырыми или поджаренными.
Так вот, я возвращался домой на лошади, и издали увидел солдат в нашем селе. Я немного опешил, ускорил ход, и тут, то ли лошадь подо мной испугалась, толи я заволновался излишне, но что-то пошло не так, и я повалился с лошади. Люди заметили это, и кинулись ко мне на помощь. Я помню от стыда, что они увидят меня «жалким», я убежал, и обойдя несколько жилищ, вернулся в дом, где уже плачущая мама со старшей сестрой Сахар собирали вещи. Младшая сестра Сахрат плакала, видимо от недополученного внимания к себе, и мешалась под ногами. Я не сразу понял, в чем дело. Мне велено было развязать домашний скот и отпустить на волю. И вот я запомнил на всю жизнь их мокрые от слёз лица. И ещё я запомнил вой собак, необычный, они выли, как волки зимой. Животные говорят не имеют выражать чувства, неправда, я видел обратную картину собственными глазами.
Для себя я понял ещё одно, что настоящий человек в любой ситуации проявляет человечность, как и один из солдат, которые жили в нашем доме с недельки две до высылки. Они якобы охраняли инженеров, которые прибыли сюда с целью проложить нам дорогу. Оказалось, что были они там совсем по другой причине. Моя семья к солдатам хорошо относилась, их приняли как дорогих гостей, обустроили, кормили бараниной. И вот один из них в благодарность поведал моему отцу большую тайну. Он признался, что их народ скоро выселят, и посоветовал припастись на дорогу зерном, провизией, зарезать стоящего в хлеву 3-х годовалого быка. И очень просил не выдавать его никому, иначе это может грозить последнему расстрелом. Когда же мой отец поделился этим разговором со своим отцом, то есть моим дедом, тот не поверил, что такое вообще возможно. И даже рассерчал на сына, обвинив его в том, что он в доме содержал не солдат, а немецких диверсантов, и, если кто узнает об этом, тогда им действительно грозит высылка.
И ещё, в моей детской памяти отложилось очень трагическая сцена, расставания сына со старой, немощной матерью. Они доводились нам родственниками. Мать крепко-крепко прижимала сына к себе. Солдаты не разрешили ей идти с нами в дорогу. Сыну, они, конечно же, сказали, что больных и немощных привезут позже. Но все понимали, что это неправда, и что их участь предрешена. Потом, через людей, которые остались на родине по разным причинам, и были следом отправлены в депортацию, мы узнали, что оставшихся немощных людей просто сжигали или расстреливали. Они привезли с собой найденные рядом с сожженным заживо людьми сараем молельные чётки, с надеждой найти хозяев, и сообщить им об участи погибших родственников. Наверняка, перед смертью люди выкинули их, может с целью оставить о себе известие, или по религиозным понятиям. В те годы чётки были дорогой вещью, и не столь своей материальной ценностью, сколько святостью. Люди в прошлом очень бережно относились к этой реликвии, передавали чётки из поколения в поколение по наследству, и среди сотни таких могли легко узнать принадлежащие именно их семье.
А дальше перед моими глазами такая же картина, какая предстаёт в воспоминаниях у всех депортированных. Это холодный вагон с буржуйкой, возле которой возились женщины; станции, где в снегу закапывали наспех своих умерших родственников; долгая, изнурительная дорога, и потухшие от горя глаза людей, которых везли в неизвестность...
В Казахстане, в поселении
Мы прибыли на станцию города Павлодар. Здесь всех с вагонов ссыльных поначалу разместили в клубе вагоноремонтного завода. Местечко называлось Затон. Оттуда расквартировывали по сёлам. Приезжали запряженные шершнями (волами) сани, и отсылали семьями людей в отдалённые аулы.
Отец был предприимчивым, смекалистым человеком, и пока нас не отправили, он прошёлся по местности и нашел для нас оплачиваемое жильё. Это был длинный сарай, из которого мы потом обустроили себе жилье.
Местные нас изначально приняли очень холодно. Это потом мы сдружились. А тогда они нас боялись, остерегались, гнали прочь. Им ведь сказали, что едут людоеды. В первое время отец, завидев из трубы дым, посылал нас к соседям за огоньком, чтобы разжечь свою печь. Бывало, что и делились, но чаще прогоняли. «Кырт! Кырт!», -говорили с порога, что в переводе означало — «Давай отсюда, давай!».
В первые годы поселения свирепствовал среди ссыльных тиф. Поговаривали, что эту болезнь специально завезли, чтобы избавиться от нас. Всё может быть, не исключаю и этого факта. В нашей семье переболели все, благо никто не умер. Помню себя после болезни. Двоюродный брат, поддерживая, вывел меня на свежий воздух, и у меня от этого так закружилась голова, мне показалось, словно искры из глаз посыпались.
Возвращение на родину
Время прошло. Мухтар окончил семь классов, устроился на работу на мясокомбинат, и вскоре поднялся до статуса «скотобойца 3-го разряда». Позже он окончил курсы шофёра и всю свою жизнь просидел за баранкой. Сначала в Павлодаре, потом на родине, куда они вернулись в числе первых переселенцев в 1957 году, оставив лежать на казахской земле своего деда Гойтмара с супругой Совгоз.
— Помню, отец сразу же, как объявили свободу депортированным, отправил контейнером имущество на родину, но со станции Беслан в Северной Осетии, контейнер развернули обратно. Спустя пару месяцев мы уже вернулись все вместе со своим скарбом.
О возвращении в селение Ушхурт и речи быть не могло. Села уже не было. Но отец с сыном все же поехали на то место и увидели заросшую травой степь. Жилища были полностью уничтожены. Это не удивительно, говорит мой рассказчик, там ведь не было каменных строений. Люди в этом хуторе жили в мазанках. Это были домики, каркас которых был собран из веток, обмазанные с двух сторон смесью из глины и соломы, и побеленные.
Так мы осели жить в Назрани.
Интересные истории из жизни семьи Оздоевых
— Как-то мой отец отправил с колхозным стадом летом на альпийские луга за определенную плату свою корову и тёлку. Была такая практика в 70-х годах прошлого столетия. Последнюю волки растерзали в первые же дни пребывания стада на лугах. А корова пропала осенью, в тот день, когда колхозный скот пригнали на плоскость. Отец искал корову повсюду. В ту же ночь ему приснился отец, который подсказал, что корова украдена односельчанином. Утром на сходе отец объявил, что знает виновного, и если он сам к нему не явится, то взыщет с него стоимость в разы больше. На следующий день с покаянием пришел тот человек, и признался, что украл, потому что думал корова из колхозного хозяйства, и что крайняя нужда заставила его пойти на кражу, в доме десяток детей мал-мала меньше, а кормить было нечем. Спор был решён мирно. Хозяин с пониманием отнесся к нему, а односельчанин вскоре вернул ему деньги за корову.
И еще один интересный случай из жизни моего отца. В годы коллективизации у него забрали любимого коня, сказали, что нужен на нужды государства. Лошадь была породистая, приобретённая за большие деньги. Пока она стояла в отделе милиции в загоне, хозяин пару раз наведывался к ней. Охранники на просьбу отца, разрешить ему попрощаться с верным другом, относились с пониманием, и спокойно пропускали. И вот через пять-шесть дней приехали с города представители власти, чтобы отобрать себе коней. И тут выводят коня нашего деда. Оказалось, что животное захворало, его с трудом подняли и вывели, и шла она, сильно прогибаясь на одну сторону. Прибывшие признали её негодной, и лошадь вернули хозяину. Оказывается, дед, навещая четвероногого друга, проткнул глубоко булавкой треугольную мягкую часть подошвы лошадиного копыта. Разумеется, опосля он вылечил «недуг» своего коня. Вот таким образом приходилось порой нашим старикам выходить из сложной ситуации.
На заслуженном отдыхе
На родине Мухтар Оздоев без малого 40 лет отработал в Министерстве культуры ЧИАССР, в отделе киносети. Возил по ингушским сёлам, а точнее по клубам кинофильмы о войне, о жизни, и любимое советским зрителем индийское кино. Его знали все жители ингушских сёл, и когда машина подъезжала к клубу, с нетерпением ждали новую афишу, а дети и подростки досаждали вопросами, какую же картину он привёз им на этот раз.
В прошлом просмотр фильмов в кинотеатрах, а в сёлах — в клубах, было самым излюбленным досугом жителей, особенно в сельской местности, где не было иных развлечений. Поэтому оно было востребованным. Порой приходили смотреть картину по многу раз. Ну а потом обсуждали совместно просмотренный фильм на работе, в школе, во время обеденных перерывов. В общем, Мухтар Оздоев был в числе тех, кто приносил людям радость, счастье и эмоциональное удовольствие. Вот такая она была культурная жизнь советских людей, сегодня этот культурный кинематографический пласт, практически утерян в сёлах.
С 1994 года без малого 30 лет отработал водителем на машине скорой помощи. Коллектив здесь был очень дружный, сплоченный, ему работалось легко с ними. Да и в киносети были хорошие люди, просто время изменилось, и киносеть ушла в историю. А на скорой Мухтара Оздоева уже считали по совместительству медбратом, потому как он был первым помощником, ведь разного рода курьёзные случаи бывали в практике оказания помощи людям, в практике спасения человеческих жизней.
Сегодня Мухтар Бексултанович на заслуженном отдыхе, реабилитируется после полученного инсульта. Но бывшие коллеги не оставляют без внимания своего друга, часто навещают его, ну а в исламский праздник уразы Ид аль-Фитр спешат одними из первых поздравить своего старого товарища, высказать ему глубокое уважение и преданность за доброту, порядочность и ответственность, которые он проявлял за долгие годы работы рядом с ними.
В семейной жизни у Мухтара Бексултановича всё сложилось благополучно. В браке с Лидой Котиевой у них родилось два сына и шесть дочерей. Жили они в мире и согласии, пока судьба не разлучила их. Сегодня Мухтар Оздоев в браке со второй супругой, тоже внимательной и заботливой — Хадишат Чаниевой. Живут они в городе Назрани в окружении своих детей и внуков, среди которых врачи, педагоги, экономисты, юристы, и просто хорошие люди.
А об хуторе Ушхурте, где родился наш герой, напоминает лишь короткая запись в паспорте Мухтара Бексултановича Оздоева.