На протяжении 60-х гг. XX в. ситуация с восстановлением окончательной справедливости в отношении ингушского народа, на которое надеялись не только интеллигенция и национальная элита в целом, но и широкие слои общества, не претерпела существенных изменений.
Напротив, усилия по закреплению отторгнутых территорий в составе сопредельной республики продолжились, приобретая все новые и более изощренные формы.
Так, в 1963 г. тогдашние власти Северной Осетии приняли еще одно решение, дополнительно осложнявшее на будущее справедливое решение территориальной проблемы с Ингушетией — в состав Пригородного района были включены земли правобережья Терека, что нарушало исторические территориальные границы и позволяло руководству Северной Осетии утверждать, что границы Пригородного района теперь изменились и его возвращение невозможно.
Однако ситуация вокруг продолжающегося беззакония вокруг ингушского народа, лишенного трети своих исторических земель, самой колыбели своего этноса в виде Пригородного района и части Владикавказа, не могла оставить равнодушными наиболее образованных и вместе с тем болеющих душой за свой народ людей. Именно по их инициативе в начале 70-х гг. вновь поднимается вопрос о завершении реабилитации ингушского народа. Следствием этого и стали драматические события в Грозном в январе 1973 г.
Еще летом 1972 г. группа представителей ингушской общественности и творческой интеллигенции обратилась с письмом в ЦК. Характерно, что вопрос о реабилитации ингушского народа был поднят в то время, когда страна готовилась отметить 50-летие СССР. 27 ингушских коммунистов отправили письмо «О нарушении ленинской национальной политики КПСС в Чечено-Ингушской АССР». Здесь, в частности, говорилось о дискриминации ингушей в отношении получения образования и высококвалифицированной работы [6; c. 291].
Первое 75-страничное письмо в ЦК, подписанное 27 коммунистами во главе с лидерами, членами оргкомитета — Джабраилом Картоевым, Ахметом Газдиевым, Султаном Плиевым, Идрисом Базоркиным и др., — состояло из обширной исторической справки с привлечением картографического материала и большого раздела, посвященного нарушениям гражданских и национальных прав ингушей в Пригородном районе. В этом письме они ставили вопрос о территориальной ущербности народа, который не может полноценно осуществлять национально-государственное развитие вне своих главных этнических территорий [5].
Об этом письме А. Некрич в своей работе писал следующее: «На 75 страницах заявления, подписанного несколькими тысячами ингушей, перечислены факты дискриминации ингушей, проживающих в Северной Осетии. Среди них: отказы в приеме на работу ингушей, проживающих не в Орджоникидзе, а в ближайших селениях. В то же время не ингушей возят на работу из аулов, расположенных в 20 км от города. В петиции указывалось на ограничения в выборе места жительства, в отказах на строительство или куплю домов и на другие виды дискриминации. Ингуши просили разрешить им жить, где они хотят, приобретать дома, строиться, наконец, позволить им окопать свои кладбища. Они заявляли, что не добиваются изменения административного статуса Пригородного района и просят лишь обеспечить им равные с другими гражданами Северной Осетии права. В поддержку этих требований выступили ингуши, проживающие на территории Чечено-Ингушской АССР» [4; c. 276].
Группа ингушей-коммунистов, обеспокоенных всеми этими обстоятельствами, приезжает в ЦК партии, чтобы изложить все это и выразить свое мнение. В числе прочих предложений она вносит предложение об объединении ингушей и осетин в одной автономии (отчаяние подвигло ингушских лидеров даже к такому экстраординарному «политическому проекту», — Б. У.). Это предложение было продиктовано не желанием во что бы то ни стало отделиться от братского чеченского народа, а во имя сохранения территориальной целостности Ингушетии, в какую бы форму она ни была облечена... Пока ингуши молчат, все, что делается против их коренных жизненных интересов, никого не тревожит и не интересует... Молчание и безропотность, видимо, считается единственной неоспоримой «привилегией» ингушей. Стоит им заговорить о справедливости, о себе, как тотчас это получает кличку национализма и нарушения дружбы народов!" [1; c. 205-220].
В Чечено-Ингушском обкоме КПСС поднялся переполох, и вместо того, чтобы попытаться разобраться в происходящем, первый секретарь обкома партии С. С. Апряткин мобилизовал весь пропагандистский аппарат, представлял ингушский вопрос «нездоровыми проявлениями кучки националистов», «карьеристов» и т. д.
В январе 1973 г. группой авторов, в составе старых коммунистов: писателя И. Базоркина, партийных и государственных деятелей А. Газдиева и С. Плиева, героя войны Д. Картоева, врача А. Куштова — было составлено объемное письмо-исследование «О судьбе ингушского народа» на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Они добились, что им было назначено время приема у Л. И. Брежнева, но органами госбезопасности был задержан поезд, на котором они ехали, и делегация не успела к назначенному времени прибыть в Москву.
Административные органы Чечено-Ингушетии работали на предельной мощности, запугивая увольнением с работы, исключением из партии и комсомола лиц, подписавших письмо, требуя отречения от мыслей, высказанных в письме.
16 января 1973 г. ингуши стихийно заполнили площадь им. В. И. Ленина в Грозном (был 27-градусный мороз). В повестке дня был один вопрос — возвращение ингушам отнятой у них Сталиным родины. Не было ни одного случая хулиганства, нарушения общественного порядка, ни одного националистического поступка [6; c. 26]. Активисты ингушского национального движения начала 70-х гг. понимали, что их требования о восстановлении исторической справедливости в отношении ингушского народа встретят самое ожесточенное противодействие со стороны различных сил в тогдашнем советском государстве и обществе. Сама же деятельность руководителей митинга могла стать объектом различных провокаций.
Это хорошо понимали инициаторы выступления, поскольку многие из них имели самый непосредственный опыт тесного общения с советской карательно-репрессивной системой. Именно поэтому они приложили максимум усилий для того, чтобы исключить возможность использовать характер или настроения митинга в провокационных целях. Для этого было необходимо построить митинг таким образом, чтобы высказывания отдельных ораторов, лозунги, плакаты, которые могли на нем демонстрироваться, не содержали даже намека на какие бы то ни было экстремистские или вообще каким-то образом противоречащие действующему советскому законодательству призывы.
В этом плане перед руководителями митинга стояла поистине титаническая задача. Народ, переживший поголовную депортацию, тринадцать лет которой были переполнены страданиями, лишениями, несправедливостью и унижениями, по возвращении из ссылки уже полтора десятилетия не могущий дождаться полной реабилитации, был эмоционально взвинчен. В ситуации, когда людям неожиданно предоставлялась возможность вслух, «на площади» сказать о наболевших проблемах, можно было вполне ожидать, что эмоции возобладают над холодным рассудком, тем более с учетом особенностей предшествующего развития событий, о котором сказано выше.
Нельзя, конечно, говорить о существовании сколько-нибудь серьезной антисоветской составляющей в ингушском национальном движении того времени, тем более — среди широких ингушских масс. Исторический образ «красной Ингушетии», излюбленный послереволюционной советской историографией и литературной традицией, преданный забвению в сталинское время и вновь реабилитированный хрущевской оттепелью, был сильно укоренен и в сознании и памяти народа. К тому же после возвращения из депортации возрождающаяся историческая наука репрессированных народов, прежде всего ингушей и чеченцев, основное внимание уделяла как раз периоду гражданской войны.
Так, первая научная конференция по истории края, проведенная ЧИ НИИ в июле 1962 г., была посвящена периоду 1860-1940-х гг. [6; c. 251]. Благодаря научным, публицистическим трудам, популяризации темы гражданской войны в ингушской художественной литературе самоощущения ингушей как опоры советской власти в период ее установления было по-прежнему весьма укоренено. Этому способствовало и общее настроение середины 50-60-х гг., которое относило сталинские беззакония к «перегибам» и «нарушениям ленинских принципов».
То есть даже в выступлениях недовольных политикой властей было невозможно найти антисоветских мотивов — они требовали просто вернуться к «ленинским истокам» национальной политики, восстановить все, как было при «ранней советской власти». Этот факт говорит о том, насколько упорную и активную работу вели руководители митинга по недопущению разного рода эксцессов и провокаций, если удалось в итоге не допустить ни одного сколько-нибудь серьезного инцидента такого рода.
Другими словами, в условиях, когда именно действующая власть попустительствовала нарушению прав репрессированных народов, на митинге удалось избежать выпадов против этой власти. Это было по-настоящему серьезным успехом лидеров и участников ингушского национального движения, свидетельствовавшим о его гражданской зрелости и высоком чувстве ответственности за свой народ и его судьбу.
Организованность и миролюбивость участников митинга были вынуждены признать, хотя и в своеобразной манере, даже сами власти. По их словам, «антиобщественный, националистический характер сборища организаторы их пытались прикрыть демагогическими лозунгами, транспарантами, возложением венков и цветов к памятнику В. И. Ленину, выставлением портретов и т. д.» [6; c. 222].
В Грозный прибыло несколько высокопоставленных лиц во главе с председателем Совета министров РСФСР Соломенцевым. Дело окончилось тем, что были поданы автобусы, на каждом из них было обозначено название селения. Демонстрантам было предложено отправиться по домам. Им было дано заверение, что они не будут подвергнуты преследованиям. Но несколько сот человек, в основном молодежь, остались. Против них были брошены пожарные команды с брандспойтами и милиционеры с дубинками..." [7; c. 14].
Часть из митингующих 16 января в количестве 800 чел. была принята в Доме политпросвещения руководящими работниками обкома. 18 января состоялась новая встреча в здании обкома с представителями митингующих, на которой, как цитировали официальные источники, «была разъяснена необоснованность требований о передаче Пригородного района, а также разъяснено, что поднимаемые вопросы, касающиеся прописки, обучения детей на ингушском языке, будут решены в соответствии с существующим законодательством». Последний пассаж может восприниматься как завуалированное обещание пойти на частичное удовлетворение в будущем некоторых требований митингующих, чтобы предотвратить дальнейшее продолжение митинга и обострение ситуации вплоть до силового столкновения. Недвусмысленным предупреждением о решимости власти не останавливаться и перед таким вариантом разгона митинга, стало заявление, что если «нарушения общественного порядка не прекратятся, то будут приняты меры административного характера [6; c. 223].
Неспокойно было и в Назрани. Каждый день перед зданием райкома на главной площади города собирались люди, обменивались новостями. Везде расклеивались листовки с призывом присоединиться к митингующим в Грозном. Поезда через Назрань шли без остановок. Тем не менее, по сообщениям властей было остановлено три поезда дальнего следования. Люди ложились на рельсы и останавливали поезда, чтобы добраться до Грозного, чтобы доставить в Грозный желающих принять участие в митинге, использовался и государственный, и частный автотранспорт. На три дня была парализована деятельность Назрановской трикотажной фабрики. Около 400 работниц не вышли на работу, часть из них приняла участие в митинге в Грозном. На территории Ингушетии было усилено военное присутствие. Введены дополнительные войска и бронетехника. В Назрани на территории завода «Электроинструмент» был размещен один полк. В Заводском микрорайоне расположились 13 БТР и машина связи [3; c.487].
Митинг в Грозном был разогнан войсками с применением пожарных машин. Митинг, начавшийся в 10 часов утра 16 января, беспрерывно продолжался до 4 часов утра 19 января 1973 г.
События января 1973 г. стали еще одним испытанием для ингушского народа, прежде всего для наиболее образованной и прогрессивной его части — интеллигенции, которая явилась инициатором широковещательного озвучивания проблем своего народа и, соответственно, приняла на себя главный удар репрессий, обрушившихся на участников этих гражданских акций. Несмотря на то, что выступление носило исключительно мирный характер и в ходе него не прозвучало ни одного антиправительственного лозунга или призывов к межнациональной или межконфессиональной розни, репрессии приняли широкий и достаточно жестокий характер. Брежневский режим понимал, что удовлетворение справедливых требований ингушей, тем более выраженных в форме несанкционированного митинга (а санкционированными в тот период в СССР были исключительно массовые мероприятия, организованные по указанию властей) может расшатать во многом базирующееся на сохранении несправедливости и беззаконии сталинского времени советское национально-государственное устройство.
Исходя из этих соображений, было принято Постановление ЦК КПСС «Об антиобщественных националистических проявлениях в г. Грозном», в котором митингу была дана сугубо отрицательная оценка. Осуждению подверглись также инициаторы и авторы обращения к ЦК партии. Были исключены из партии Идрис Базоркин, Султан Плиев, Ахмед Газдиев и др., по ложному обвинению арестован и осужден Джабраил Картоев.
На долю Картоева, который в указанных событиях играл роль неформального лидера ингушей, выпало самое суровое наказание. Фронтовой разведчик, кавалер многих боевых орденов, представленный в 1943 г. к званию Героя Советского Союза, бывший крупный партийный и хозяйственный деятель Киргизии и Чечено-Ингушетии, он был весьма влиятельным и авторитетным представителем ингушского народа. Карательная система сделала все для того, чтобы нейтрализовать его как фактически, так и морально, подорвав его репутацию в обществе. Получив 13 лет тюремного заключения, Джабраил Дабиевич Картоев отсидел из них восемь и был выпущен на свободу в связи со смертельным заболеванием. через полгода сердце патриота навсегда остановилось.
Характерно, что единства в отношении осуждения требований ингушей не было даже в рядах самого Политбюро. Так, председатель Совета Министров РСФСР М. С. Соломенцев 21 января 1973 г. на собрании партактива ЧИАСССР обвинил митингующих в национализме, а на требование вернуть исторические земли Ингушетии ответил «ингуши не реабилитированы, а помилованы». В то же время первый секретарь Чечено-Ингушского обкома С. С. Апряткин в своем выступлении на Политбюро заявил, что было большой ошибкой возвращение спецпереселенцев на прежние места проживания. Это заявление встретило довольно резкие возражения со стороны некоторых членов ЦК, к примеру, Д. А. Кунаева, главы Компартии Казахстана. Он в своем ответе на выступление С. С. Апряткина подчеркнул, что «ингуши и чеченцы не по своей воле оказались в республиках Средней Азии и в Казахстане». Д. А. Кунаев также заявил, что по опыту своей работе с ингушами и чеченцами знает их, как энергичных, не сломленных духом, трудолюбивых людей, а Апряткин не умеет находить общий язык с людьми и ему «пора отдыхать» [2; c. 271].
В 1973 г. С. С. Апряткин. был освобожден от должности первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС. Его сменил А. В. Власов, который несколько облегчил положение ингушей в республике и не дал спровоцировать осетино-ингушский конфликт в 1979 г., когда отмечалось 100-летие Сталина [3; c. 488].
Использованная литература:
1. Базоркин И. М. Собр. соч. в 6 т. Т. 6.
2. Ермекбаев Ж. А. Чеченцы и ингуши в Казахстане. Алматы, 2009.
3. История Ингушетии. ИНИИГН им. Ч. Ахриева. — Магас, 2011.
4. Некрич А. Наказанные народы // Нева. 1993. № 10.
5. Письмо в ЦК КПСС «О судьбе ингушского народа» (отрывок) / Из Коллекции документов и материалов Ингушского «Мемориала».
6. Шнирельман В. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Севером Кавказе. М., 2006.
7. Яндиева М. Общегражданский митинг ингушей 1973 года / М. Яндиева. — Назрань; М., 2008.
Начальник отдела использования документов и научно-информационной работы Госархива Ингушетии Ужахов Б. М.