«Вот вам и гадюка!»

Из воспоминаний депортированной Рейхант Местоевой (Евлоевой)

0
Осма Овдиевна Евлоева (Хакиева) вторая слева. Справа от нее дочь Гули и сын Махмуд

Дорога в ссылку

Мне было всего пять лет, но я отчётливо помню этот день: длинный эшелон, много людей, холодный товарный вагон, куда меня поднял и посадил отец (Асхаб Мусиевич Евлоев). Долгая, изнурительная дорога. Мы, дети, — на соломенной подстилке рядом с буржуйкой, где потеплее. Мама, Осма Овдиевна Евлоева (Хакиева), безутешная над умирающим Османом, и его жалобное, еле слышное: «Дада, хий! Дада, хий!» («Дада, воды!»).

Ему было неполных три года. Он рос очень подвижным, игривым мальчиком. Уже отчётливо выговаривал несколько слов. И в этот день, вытягивая свою маленькую исхудавшую ручонку, просил у отца воды. Но воды не было, а дада (отец) обречённо читал Ясин (молитва умирающему).

Когда поезд остановился, он уже был мёртв. Дада завернул сына в одеяло и попросил охранника дать ему возможность похоронить малыша. Но солдат грубо крикнул на него и передёрнул затвор автомата. От злости и гнева отец изменился в лице. Он передал тело сына стоящему рядом брату, схватил топор, что лежал рядом с буржуйкой, и кинулся к дверям. Нана преградила ему дорогу, умоляя подумать о детях. Мужчины стали успокаивать, а солдаты наспех закрыли двери. Воцарилась тишина. Потом мужчины стали колотить по дверям. На долгожданной остановке пожилой казак открыл засов и, так по-отечески, сказал отцу: «Дай сюда ребёнка, я похороню». Выхода другого не было, как только довериться ему. Но дада для надёжности всунул в карман солдата деньги, по тем временам 70 рублей была большая сумма.

День трагедии — 23 февраля 1944 года

...Мы жили в селении Ахки-Юрт Пригородного района Чечено-Ингушетии (ныне селение Сунжа Северной Осетии). Рано утром 23 февраля солдаты, которые вот уже вторую неделю кормились у нас, вдруг превратились в демонов. Они под ружьё увели отца и его братьев, а нас — женщин и детей — оставили в полном недоумении. С нами они обходились очень грубо, если не сказать жестоко. Приказав быстро одеться, нас вывели во двор. С собой ничего не разрешили брать, но мама все же схватила небольшой мешок с кукурузой, что стоял в углу, а солдат вырвал его из рук и высыпал на пол.

Кто-то выпустил из хлева животных, и они, некормленые с утра, мыча и блея, разбежались по двору. Нас же посадили на повозку. Только мы стали отъезжать от дома, как за нами увязалась моя курочка. Она была слепа на один глаз, и я из жалости прикармливала её с рук и приручила к себе. Вот она и побежала за мной. Я соскочила с повозки, взяла курочку на руки, чтобы забрать её с собой, но солдат выхватил птицу и швырнул её в сторону, а меня злобно подбросил на повозку.

Мы стояли уже за селом в ожидании машин, которые должны были увезти нас на железнодорожный вокзал, когда увидели бежавшего к толпе буйвола. Нана сразу узнала своего кормильца. Буйвол, выгнув шею, мыча, быстрым шагом шёл к маме. Люди видели, как из его огромных глаз ручьём текли слёзы. У всех окружающих эта картина вызвала боль, отчаяние, перемешивающееся с беспомощностью и безысходностью. Но солдаты отогнали животное, и буйвол, останавливаясь и оглядываясь, протяжно мыча, ушел обратно в село.

На десятый день пути в вагоне умерла ещё девочка. Дошу, так звали её маму, уже по нашему горькому опыту, не решилась сообщить солдатам о смерти. Она силой свернула тело ребёнка в комок, и запрятала его среди вещей. Так и довезла до конечной остановки. Там и захоронила.

Помню, проезжая мимо одной станции, мы увидели груду наваленных окаменевших трупов, на самом верху лежало тело ребёнка, завёрнутое в одеяло. У мамы при виде этой жуткой картины съёжилось сердце: «Бедный мой мальчик! — воскликнула она в сердцах. — Неужто он так же лежит где-то не захороненный, не прикрытый землёй? Неужто казак соврал нам?»

Жизнь за чертой

Привезли нас в Павлодарскую область. Стали подъезжать повозки-санки, всех начали распределять по сёлам. Мама подсунула свои золотые серьги «главному» и попросила не разлучать семьи родных братьев: Асхаба, Мурцала, Эси и Мухтара.

На месте поселения от болезни умер у нас ещё один брат — Мамед. Умерла бабушка Гойси (Исмаилова), потом — двое племянников. Людей одолевали голод, болезни, холодный непривычный климат. Но сама я голода, как такового, не помню. Видно, нас, детей, берегли, отдавали свой последний кусок. Потом и жизнь как-то стала налаживаться. Я помню друга отца — кладовщика, который приносил нам часто муку, хлеб, масло подсолнечное. И сами люди как-то выкручивались. С зернотока таскали пшеницу, рисковали, а что делать, надо было кормить семью. Хотя тогда можно было за это срок хороший получить. Соседа за семь килограммов на семь лет посадили. А дядю Амайга за килограмм зерна чуть в тюрьму не упекли, если бы отец вовремя не подсуетился, дал коменданту добротную керосиновую лампу и откупился от него.

Как-то пришёл к отцу брат ночью. Давай, говорит, сходим на элеватор, немного зерна принесём. Обычно такое «дело» ограничивалось двумя-тремя горстями пшеницы. Но у нас был небольшой запас зерна, да и погода была лютая. «Нет, — сказал отец, — не стану рисковать. На чёрный день у меня есть, а так, что суждено, то будет моим». В ту ночь к нам во двор, спасаясь от сильного бурана и навалившегося выше головы снега, забрела повозка, запряженная двумя быками и нагруженная мешками муки. Отец загнал повозку в сарай и стал откачивать двух полузамёрзших мужчин. Растёр их снегом, отогрел, напоил бульоном (было у нас в тот день мясо). А на следующий день они стали собираться в дорогу. Оставили нам два мешка муки и обещали отцу никогда не забывать его щедрости. Мы жили в саманных домиках, и, в целях экономии, строили их стена к стене. Вот отец стучит в стенку, зовёт брата и говорит ему: «Ну как? Видишь два мешка. Мне их послал Бог». Долго смеялись мы потом над этим случаем, пересказывая друг другу. Он, конечно же, один мешок отдал брату. Они были очень сплочёнными, жили дружно, делились меж собой последним куском хлеба.

Был ещё один случай, тоже в буранную ночь. К нам попросились двое мужчин. Отец был гостеприимным, хлебосольным человеком. Приютил, накормил, а уходя, они в благодарность дали нам плитку мороженой рыбы. На праздничный ужин потом созвали всех братьев.

Жили люди дружно, помогали и поддерживали друг друга. С нами в ссылке жили ещё три племянницы — Харсиевы, дети родной сестры нашего отца. Они остались круглыми сиротами. Одна из них вскоре умерла, а две другие — Хяди и Лейла — выросли и замуж вышли.

Помню, как нас дядя Амайг снабжал хорошим, отборным зерном. Отец пристроил его на работу в колхозе — он возил зерно кубанское, и когда проезжал мимо нас, забрасывал зерно в носочке в наш двор. Мы его мыли, сушили и перемалывали на самодельной каменной зернотёрке. Вкусные получались лепёшки. Но кто-то «настучал» коменданту, что мы кушаем белый хлеб. И вот в один день пришли к нам с обыском. Мама в то время окончательно слегла. Под её постелью, в деревянном ящике, и находилось то самое зерно. Она как увидела людей в форме, от испуга потеряла сознание. А отец говорит им: «Что вы нас мучаете подозрениями. Вот умрёт она, кто за этими детьми будет присматривать?» Офицер оказался на редкость человечным, жалобно посмотрел на нас, потом говорит отцу: «Берегите её!» И ушли, вот так вот, просто, ни с чем. И такое тоже бывало, ведь люди есть везде. А отец подшучивал позже над мамой: «Твоя болезнь принесла нам пользу, а иначе гнить бы мне где-то на лесоповале».

По осени, когда мне было шесть лет, пришли к нам учителя. Такие добрые и внимательные. Просили отца отпустить меня в школу. Не могу, сказал он, она у меня за хозяйку, корову доит, за детьми смотрит. Жена вон хворает. Так и осталась я необразованной.

«Вот вам и смерть гадюки!»

Пятого марта 1953 года мой двоюродный брат Осман Евлоев рассказал странный сон, как он придавил ногой змею, что вползла в наш дом. «К чему бы это?» — говорил он. А в пять вечера из радиорепродуктора, что висел в комнате, мы услышали радостную весть: «Умер Сталин!» «Вот вам и смерть гадюки!» — говорили мы.

Вернулись мы на Кавказ, в родное село Ахки-юрт (Сунжа) в 1956 году. Весь день и всю ночь просидели перед своим домом, прямо на дороге, на своих чемоданах. Жильцы упорно не хотели пускать нас, а когда поняли, что мы не уйдём, выпустили на нас своих собак. Мы чудом смогли отбиться от них. Покусали, правда, нас изрядно. Потом нас приютил в селении Шолхи (ныне Октябрьское) осетин, звали его Сергей. Хороший был человек, на редкость порядочный. У него мы прожили некоторое время. Он говорил, что если вернутся хозяева дома, где он проживает, не раздумывая, освободит его. Чужое ему не нужно.

А мы купили дом и поселились в этом же селении — Шолхи. Так и жили до 1992 года, до известных уже других событий в Пригородном районе, которые стали следствием той самой депортации. Только это уже другая страница трагической истории нашего народа. Сегодня мы живём в сельском поселении Троицкое.

Многие очевидцы этой страшной трагедии ушли в иную жизнь. С каждым днём их становится всё меньше и меньше. Государство откупилось от них небольшой, смехотворной денежной компенсацией, парочкой льгот и исторически важным актом о реабилитации репрессированных народов, который так до сих пор и не реализован. Единственное, что никто не может изменить, перечеркнуть или уничтожить, — это наша с вами память.

Добавить комментарий

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.

Новости