«У человека, пока он жив, должна быть душа, — сказал он. — Для этого надо сохранить в себе три вещи: ди (веру), мотт (язык) и мохк (родину)».
Истории людей, переживших депортацию, часто полны невероятных испытаний, стойкости и несгибаемой воли к жизни. Они дают нам возможность лучше понять прошлое и ценить настоящее во имя будущего.
В суровые годы депортации, когда ингушский и чеченские народы в течении 24 часов — 23 февраля 1944 года были депортированы в Казахстан и Среднюю Азию, 14-летняя Соат Зязикова оказалась совершенно одна в опустевшем за один день селении Барсуки.
Как всё начиналось...
В то зловещее утро к ним рано утром постучали солдаты. Дома никого на тот момент не оказалось. Родители ещё накануне уехали к родственникам, да так там и заночевали. Девочка испугалась, потому как неутихающий громкий стук в дверь и голос на русском языке явно говорили, что за порогом недоброжелатели. Она выбежала через другую дверь на задний двор и спряталась в потайном погребе, что был в чулане под стогом сена. Её долго искали, перевернули весь дом, но никого не найдя, ушли. Когда она вышла из своего убежища, то оказалась совершенно одна...
В советской Грузии...
Историей этого человека удивительной женской судьбы с корреспондентом газеты «Ингушетия» поделился житель нашей республики.
— Это было в 1988 году. Мой дядя, жил и работал в Грузии, тогда еще советской республики. Он занимал руководящую должность на хладокомбинате, имел хорошие связи как с руководством республики, так и с жителями Ахметского района, где проживал. Гигантский комбинат, которым он руководил, обеспечивал замороженным мясом всю Грузию и территории далеко за её пределами. Существовала и доставка вертолетами в удаленные высокогорные сёла.
Я приехал к дяде на каникулы, по его приглашению, чтобы немного себе подзаработать. Сопровождал его в поездках по сёлам, выполнял различные поручения, был, так сказать, всегда на подхвате. Это как раз было время, когда в Грузии нарастал экономический и политический кризис. Обстановка в целом становилась напряженной, а проснувшееся в умах людей «национальное самосознание», ассоциировалось у многих с идеями превосходства одной нации над другой, что часто приводило к конфликтам. Дядя оберегал меня от компаний, постоянно предупреждал о недопустимости участия в разного рода разборках и стычках. Признаюсь, несмотря на его наставления, я время от времени оказывался всё же втянут в выяснение отношений с местными задирами, используя как кулаки, так и слова. Но человеческое всегда присутствовало в людях, даже в те непростые годы многие сохраняли свои лучшие качества, проявляли учтивость, приходили на помощь в затруднительных ситуациях, предлагали свою поддержку. Подобных примеров было предостаточно и даже в самые суровые времена. Об этом свидетельствует и моя история о девочке-ингушке, которая осталась на родине, без родных, совершенно одна в опустевшем за день селении Барсуки Назрановского района в феврале 1944 года, когда наш народ выслали в Казахстан и Среднюю Азию. Но ее спас грузин. С ней то мы и познакомились в одной из наших поездок в грузинское горное селение Омало.
Грузинское село Омало...
Солнце уже клонилось к закату, когда мы с дядей возвращались домой по серпантину горной дороги, ведущей в селение Омало. Кстати, старшее поколение хорошо помнит культовую комедию Данелии — фильм «Мимино». Так вот, именно в селении Омало происходили съёмки этой картины, и именно на том поле, через которое мы проезжали, приземлялся вертолёт главного героя, в исполнении Вахтанга Кикабидзе. Этот край ингушам хорошо известен и по факту проживания там кистинцев. Но это другая история.
Так вот, внезапно наш автомобиль заглох, остановившись у массивных деревянных ворот. За ними виднелся внушительный двухэтажный дом, построенный в традиционном грузинском архитектурном стиле, с просторной деревянной верандой, опоясывающей весь фасад здания. Мой дядя приступил к починке, распластавшись под автомобилем. Я же подавал ему необходимые инструменты. «Если кто-то спросит, кто мы такие и откуда приехали, скажи, что мы кистинцы из соседней деревни», — сказал он мне, прежде чем взялся за починку. Дядя прекрасно владел грузинским языком, так что в этом плане проблем быть у нас не должно было.
Тут я услышал скрип открывающейся калитки. У двери появился пожилой мужчина. Он обратился ко мне, поинтересовался кто мы и куда держим путь. Юношеский максимализм и чувство собственного достоинства затмили во мне всякую осторожность, в том числе и предупреждения дяди, потому я, не колеблясь, ответил, что мы ингуши.
С любопытством взглянув на меня, он последовал внутрь дома. Мой дядя, обругав меня, выбрался из-под машины, и на всякий случай прихватил большой разводной ключ. Мы замерли в предвкушении неизбежного «мужского разбирательства», когда у калитки снова показался пожилой мужчина, но уже в сопровождении двух рослых молодых людей. Они приветливо поздоровались с нами, перебросились несколькими словами на грузинском языке, после чего хозяин радушно пригласил нас в дом.
Мы еще недоверчиво оглядывались, пока из дома не вышла женщина. Она выглядела лет на семьдесят. Её голова была прикрыта большим белым платком, с переброшенным через плечо уголком одного края. «Прям как у наших женщин», — промелькнуло у меня в мыслях, да и лицом она походила на ингушских женщин.
Она заговорила с нами на ингушском языке...
В подтверждении моих мыслей, она заговорила с нами, к нашему удивлению, на чисто ингушском языке. Как и полагается по этикету, спросила вежливо о нашем здоровье, о здоровье близких, о делах и пригласила тоже в дом.
Гостиная в красивом кавказском убранстве располагалась на втором этаже. Всё время, пока старшие беседовали, я, следуя обычаю, по которому мне не положено было сидеть рядом с дядей, стоял, несмотря на уговоры хозяина.
Выяснилось, что хозяин дома ингушский зять. Он нам сказал, что в нашу честь, как и положено, уже готовится на костре молодой барашек. Нам не оставалось ничего, кроме как ожидать щедрое угощение, тем более один из сыновей хозяина уже ремонтировал поломку нашей машины. А пока, чтобы утолить голод с дороги, нам принесли ароматный зелёный чай из мяты, домашнюю сметану, сыр и только что испеченные хлебные лепёшки, точь в точь такие же, как делают наши женщины — «ольгаш».
Тут зашла хозяйка дома, и сказав мужу, что племяннику не положено сидеть за одним столом с дядей, отвела меня в другую комнату, где у нас с ней затянулся долгий разговор.
История Соат Зязиковой из селения Барсуки
Она назвалась Соат Зязиковой. Родом была из селения Барсуки. Рано утром 23 февраля 1944 года, когда к ним в дверь рано утром громко постучали солдаты, она была совершенно одна. Родители накануне поехали навестить родственников, да так там и остались на ночёвку. Из-за охватившего её страха, она бросилась в чулан, пристроенный к дому, и запряталась в погребе, прикрыв люк соломой. Так и просидела там, боясь даже дышать. Она слышала громкий говор солдат, тяжёлые шаги их сапог по дому, команды, которые раздавал офицер. Вскоре всё утихло, но девочка решила дождаться родителей, сидя в погребе. Ведь ей и в голову не могло прийти, что подобное в это же время творилось в каждом ингушском доме, и что такое (депортация!) вообще могло произойти с целым народом. Потому и решила пересидеть, пока всё не успокоится. А потом уснула. Ночью она проснулась и решила выбраться наружу. Она словно попала в другой мир, в другое совершенно измерение.
Дома и на улице стояла гнетущая тишина и кромешная тьма. Ни в одном окошке не было видно света, не было и дыма из печной трубы, и лишь луна напоминала о том, что всё это ей не снится. Но всё же тишину нарушало мычание голодных животных, и вой осиротевших собак. Она вернулась в дом, перекусила тем, что имелось, и снова ушла в своё убежище.
Утром она проснулась в другом мире
Утром, как обычно, она решила покормить скотину, подоить корову, но живности в хлеву не оказалось. Видимо кто-то из жалости отпустил их на волю. Но вот голодные куры и индюки, увидев свою кормилицу, тут же сбежались к ней навстречу. Девочка бросила им кукурузу и поспешила на улицу. Но открытые ворота соседей, распахнутые двери и окна домов, полное отсутствие людей внушили ей необъяснимое, леденящее чувство страха. Не найдя никого, кроме снующей бесхозной скотины, она вернулась к себе домой. Ночь она провела в своём убежище.
Утром до её слуха донёсся разговор, звучавший совсем близко. Она решила, что вернулись родители, и выскочила из чулана. Но увидев совершенно незнакомых людей, мгновенно метнулась обратно. Но вот не успела прикрыть люк соломой. Именно там её и обнаружил он, ныне хозяин этого дома, где нас потчевали, грузин по национальности. Увы, его имени я не запомнил. Она долго отпиралась, боялась выйти из погреба. Но он постарался донести до неё, что её родителей и всех разом выслали неизвестно куда, а он сам оказался здесь по своим торговым делам и потому стал очевидцем такого вот народного горя. Грузин немного говорил на ингушском языке, что расположило девочку к доверию. К тому же он знавал многих в этом селе, часто бывал здесь, закупал у ингушей шкуры забитых животных. Наконец-то девочка выбралась. Она была так напугана и так беспомощна, что грузин не мог её одну оставить в селе, да и сдавать ее властям тоже не решался. Мало ли что там и как с ней могли поступить. Тогда он решил забрать её с собой. С трудом уговорил девочку поехать с ним в Грузию и там переждать тяжёлые времена, твёрдо пообещав, что, когда всё успокоится, и родители вернутся домой, он привезёт её обратно. На том и порешили.
Так девочка оказалась в грузинском селении Омало
В Грузию ее везти тоже было небезопасно, он мог стать соучастником и получить довольно большой срок. Ведь всюду стояли солдатские посты. Но он пошёл на риск, договорившись с девочкой, что в случае чего она притворится глухонемой, и обходными путями добрался до своего селения Омало. Соседям и родственникам он представил ее как круглую сироту и далёкую родственницу своей жены, которую он привёз ухаживать и помогать своей супруге, которая тяжело болела. Так девочка поселилась в их семье. Она помогала хозяйке по дому, смотрела за ее малолетними детьми — двумя сыновьями и дочерью, а потом уже ухаживала за ней, которая спустя полгода ушла из жизни.
Так вот Соат оставалась в этом доме гостьей еще тринадцать лет (ровно столько, сколько ингуши были в изгнании!), сохраняя свой первоначальный статус. Она не скрывала, что хозяин всегда относился к ней с почтением, никогда не нарушал этикетных норм, держался с присущим кавказскому мужчине благородством. Но время шло.
Через два года после кончины жены хозяин сделал ей предложение руки и сердца, что очень испугало девушку. Она наотрез отказала ему, сказав, что вынуждена будет уйти из дома, если хозяин будет настаивать на своём, и что она не теряет надежды на возвращение своих родных.
Прошло еще одиннадцать лет. К тому времени Соат было 38 лет, и она уже совсем отчаялась, когда-либо увидеть своих родных. Тогда и согласилась на брак.
Детей своих у неё так и не было. Но двух сыновей и дочь мужа она воспитала как собственных, и они ей отвечали тем же теплом и любовью. Это почувствовали и мы, случайные гости в этом доме.
О том, что ингуши получили право на возвращение, Соат узнала гораздо позже. В те годы новости, тем более в отдалённые горные сёла доходили долго. Когда же ей стало известно, она уже была замужем, и ей было очень горько осознать, что обратной дороги у неё уже нет, да и прижилась она в новой семье, привязалась к детям, к этому месту, к этим людям. Встретилась ли она с родными, Соат так и не сказала. Видимо это была ее боль, которую она не захотела трогать.
Вызвало удивление её безупречное ингушское произношение
На что мне бабушка сказала:
— Сынок мой, всё, что находится здесь, в этой комнате, и даже эта ложка, которую я держу в руках, эта вилка, веник на полу, каждая вещичка были моими подругами, моими близкими людьми, с которыми я не переставала общаться на родном языке. Я разговаривала с ними ежедневно, на протяжении многих лет, чтобы не забывать свой язык, свою культуру. Я делилась с ними своими тревогами, радостями, своей нескончаемой тоской по ним. Я и сейчас говорю с ними, привыкла так жить, чтобы сохранить память о себе, чтобы не забывать своих корней, не забывать, кто я и откуда. Пока человек жив, в нём должна быть душа. Душа помогает чувствовать себя живой. Я долгие годы мечтала о встрече с родными, но судьба распорядилась иначе.
Но мне грех жаловаться. Так видимо было угодно Всевышнему. Я благодарна мужу, его детям, ставшими мне родными. Они всегда относились ко мне с уважением и заботой, и любому ингушу, которого они встречают, они оказывают, как и полагается, особые почести.
У человека должна быть душа
— Эта комната так и осталась моей малой родиной, — сказала она. — Здесь всё напоминает мне о тех, кто остался в прошлой жизни: о моих родителях, о родственниках, о близких и знакомых. Здесь я молюсь, никогда за эти годы не оставляла свой намаз. И никто мне не запрещал исполнять свои религиозные обязанности.
Я сразу же отметил для себя, что убранство комнаты, где мы беседовали, мне напоминает быт моей матери, наших женщин. На стене висел небольшой ковёр. Стояла кровать, аккуратно застеленная, с пышными пуховыми подушками, покрытыми белоснежными, с ручной вышивкой, накрахмаленными накидками. Висели часы, которые равномерно отстукивали уходящее время. И, конечно же, прикреплённый на булавке к ковру пучок ароматной сухой травы — «епр», так её называли старики, сегодня она более известна как «хильба», от которой исходил тонкий, едва уловимый, и до боли знакомый с детства запах.
Я заметил в углу молельный коврик — искусно выделанную овечью шкуру, один конец которого был перекинут на другой. И ещё, на гвоздике, на дверном косяке висели чётки.
— Это чётки моих родителей, — сказала она. — Я бережно храню их все эти годы, и в их честь «мял кхейк бу аз» (возношу Всевышнему молитвы). Я никогда не оставляла намаз и других обязанностей, закрепленных за мной моей религией, которую не предавала забвению, и всегда просила Всевышнего о прощении грехов, о милости к родителям, к себе, к моим близким. И никогда не забывала, кто я, и откуда мои корни.
Мы ушли из этого дома полные благодарности от оказанного нам гостеприимства, а чувства, которые я испытал от этой встречи никогда не покидали мои мысли. Потом наступили тяжелые времена. Позже я узнал, что наши знакомые грузины покинули это село. Как дальше сложилась судьба Соат Зязиковой я уже не смог узнать. Но из моей памяти никогда не уходили слова, сказанные ею:
— У человека, пока он жив, должна быть душа. А для этого надо сохранить в себе три вещи: это — ди (вера), мотт (язык) и дей мохк (земля предков).