Джабраил Дударкиевич Харсиев ушёл добровольцем на фронт сразу же после объявления Великой Отечественной войны в июне 1941 года. Их было восемьдесят семь человек, молодых ребят, представителей разных фамилий ингушского народа, проживавших в селении Базоркино Чечено-Ингушской республики (ныне село Чермен), из которых вернулись домой только шестеро. Остальные до сих пор числятся «пропавшими без вести».
Родился Джабраил Харсиев в 1913 году. Его отец — Дударкъ-хаджи Харсиев был известным и почитаемым в народе человеком, совершившим пеший хадж на святые земли Мекки и Медины.
«Наши корни уходят в Грузию, откуда предки мигрировали и обосновались в горном селении Ляжг, — рассказывал еще при жизни Джабраил Харсиев. — Мой отец был землевладельцем, владел обширными территориями, содержал большую отару овец и табун лошадей. У самого «ахпадчах» (наместника) Грузии он приобрел 100 десятин земли. Однако после революционных событий мы лишились всего. Я родился уже в другое время, когда семья проживала на хуторе Хутинаькъан утараш, расположенном между селениями Кескем и Нижний Курп (Кабардино-Балкария). Это место было удобным для скотоводства благодаря обилию пастбищ. Но в 1918 году, из-за наступления войск Деникина, мы были вынуждены покинуть эти земли и перебраться в селение Шолхи (ныне село Октябрьское). В новых условиях содержать наш скот оказалось невозможно. В этот период родственники пригласили нас в Базоркино, где они уже успели обосноваться. Там были и богатые пастбища, и сады, некогда принадлежавшие графу Уварову, и река Камбилеевка. Так мы начали новую жизнь. Здесь нашёл свой последний приют мой отец Дударкъ-хадж, который был похоронен на кладбище в Базоркино в 1918 году, когда мне исполнилось пять лет».
Когда семья лишилась кормильца, все тяготы легли на старшего сына — Саадала. Его уважали за честность и высокие нравственные качества, среди народа он был известен как человек, чуждый всякой лжи и обману. Его брат, Сулейм, работал бок о бок с ним. Младшие же братья, Махмуд и Джабраил смогли окончить сельскую школу, ныне известную как школа № 3 в селении Чермен. После, в 1929 году, они продолжили образование в Ингушском педагогическом техникуме, расположенном во Владикавказе. Там же Джабраил Харсиев, всегда мечтавший о военной службе в кавалерии, прошел полуторагодичные курсы подготовки кавалеристов. Поскольку набор на эти курсы был открыт только для юношей старше 18 лет, он добавил себе два года, рост и физические кондиции позволили ему это сделать с лёгкостью.
Окончив техникум, братья вернулись в родное село.
История из лихой молодости
Суламбек Сулейманович, племянник Джабраила Харсиева, поведал потомкам ещё одну интересную историю из его юности. В свои пятнадцать лет Джабраил, будучи под впечатлением от отваги и удали «абреков», примкнул к компании юношей, промышлявших угоном лошадей. О его ночных вылазках догадалась мать. Обеспокоенная очередной раз отсутствием сына, она поделилась своими опасениями со старшим сыном, который для Джабраила был как отец. Саадал решил дождаться возвращения младшего брата.
Надвигался рассвет, когда Джабраил, привязав лошадь в конюшне, вошел во двор, где он увидел старшего брата, одетого по форме, подпоясанного и в сапогах. Было очевидно, что он ждал именно его. Разговор вышел серьезным. Несмотря на заверения Джабраила, что он еще не успел совершить ничего предосудительного, Саадал, сохраняя хладнокровие, но с несгибаемой твердостью, произнес: «Воровства в нашем роду никогда не было. Даже в самые трудные времена мы добывали пропитание честным трудом, и я не потерплю, чтобы ты встал на позорный путь. Если такое повторится, я выстрелю в тебя, как в собаку».
Ситуация казалась предельно ясной. Однако, как говорится, у медали есть и обратная сторона. По договоренности с новыми товарищами, на следующую ночь Джабраил должен был участвовать в «серьезном деле», к которому они готовились немало времени. Отказ означал трусость и бесчестье. Стоял вопрос: как избежать позора перед друзьями и одновременно не нарушить слово, данное брату? Так, юноша решился пойти на дело тайно, твёрдо решив, что после этого покончит с этим занятием навсегда. Притворившись, что его мучает головная боль, он рано лег спать. Ночью, когда все уснули, он покинул дом через окно. Чтобы избежать подозрений, коня он вывел из конюшни, разобрав часть деревянной стены, выходившей в поле.
Однако мать, почувствовав неладное, разбудила Саадала. Тот, в ожидании «беглеца» устроился напротив калитки, держа наготове заряженное ружье. Когда Джабраил вернулся домой и, пригнувшись, вошел во двор, пуля пролетела буквально над его головой, задев папаху и застряв в деревянном перекрытии. Джабраил скрылся. Он не показывался дома больше месяца, пока в дело не вмешались родственники. В итоге, ему удалось вернуться лишь после того, как он публично перед всей родней поклялся больше никогда не преступать установленные отцом правила. Этот случай стал суровым жизненным уроком для всех молодых мужчин рода Харсиевых.
История о ликбезах
В июле 20-30-х годов прошлого столетия было принято постановление «О ликвидации неграмотности среди населения», соответственно которому всех неграмотных в возрасте от 8 до 50 лет следовало научить читать и писать. В каждом населенном пункте были открыты школы грамоты (ликпункты или ликбезы) с 3-4 месячной программой обучения, где грамотных граждан обязали обучать неграмотных на основе трудовой повинности. Так был открыт ликбез и в доме Джабраила Харсиева, который по вечерам обучал женщин. Несмотря на строгость учителя, который осознавал важность своей миссии, женщины посещали занятия неохотно. Едва управившись с домашними делами и хозяйством они уставшими приходили на занятия, разумеется, неподготовленные. Однажды Изахат, одна из учениц, она же жена его старшего двоюродного брата опоздала на урок. Учитель потребовал, чтобы она прочитала текст. Изахат, итак измотанная нескончаемыми делами, да еще и в думках о том, как потчевать внезапно приехавших гостей (у неё закончился керосин для керогаза), ответила в сердцах: «Дяр к1янк, (буквально «мальчик» — так ингушские снохи обращались к деверям, желая выразить глубочайшее уважение тем, что избегали прямого произнесения их имён), «М» и «А», конечно же, «МА», «Ш» и «А» — тоже «Ша». Но вот керосин у меня кончился, и гости внезапно приехали. Вот, как мне сейчас им еду готовить? Вот эта задача куда сложнее, чем «А» и «Ша»». После этого случая, говорят, Джабраил Харсиев разогнал всех домой и прекратил занятия с женщинами.
А на войне...
К сожалению, сведения о боевом пути фронтовика Джабраила Харсиева очень скудны. Известны лишь отдельные эпизоды из его военной биографии, с которыми он делился в минуты откровения. Он не желал говорить о войне и своем в ней участии, по тому как глубоко в сердце он носил боль и обиду на власть, предавшую их, и на людей, обвинявших их в предательстве...
Из того, что нам известно, Джабраил Дударкъ-Хаджиевич Харсиев воевал на Украине. Он был снайпером-пулемётчиком. Летом 1942 года получил тяжелое ранение, по одной версии — на Брянщине, по другой — под Днепропетровском.
Один из военных эпизодов Джабраила Харсиева
Шли ожесточенные бои по всей линии фронта. «Мы, это около тысячи человек, то отступали, то наступали с боями, — вспоминал он. — Перед нами стояла задача во что бы то ни стало остановить продвижение врага. На одном из участков мы нарвались на хорошо укреплённую позицию врага. Участок дороги, через которую нам нужно было перебежать, чтобы добраться до лесного массива был хорошо просматриваем немцами, и подвергался сильному обстрелу. Решено было перейти дорогу ночью. Ну и тут оказия, она освещалась мощными прожекторами. Однако выбора не было. Оставаться — значило быть убитыми или взятыми в плен. В назначенное время, по приказу командира, солдаты и офицеры «вороньём» посыпали на другую сторону. Это оказалась смертельная ловушка. В кучу смешались раненные и убитые, а уцелели те, кто смог перебежать, кто ползком, кто бегом, благодаря «ограде из наваленных тел». Вскоре всё утихло.
Джабраил Харсиев рассказывал, как он с товарищем вернулся на это «кладбище» и разыскал среди погибших тела своих двух односельчан, которые шли с ними рука об руку. Они смогли коек-как предать их тела земле и прочитать заупокойную молитву «ясин».
«А едва забрезжил рассвет, — рассказывал Джабраил Харсиев, — мы увидели, что из тысячи человек нас осталось чуть более двухсот...
Тут издали мы заметили идущего через чистое поле навстречу нам человека в военном плаще. Он был один. Это был красивый мужчина, довольно высокого роста, подтянутый, крепкого телосложения. Одет был в форму офицера высшего ранга. Несмотря на высокие защитные сапоги, он по пояс был промокшим от утренней росы. По команде командира мы выстроились, чтобы отдать должное приветствие. Перед нами предстал генерал Рокоссовский. Он пожал мне лично руку. Не знаю почему, возможно, он заметил меня, потому как я был с ним одного роста».
Генерал о чём-то переговорил с командирами, потом обратился к солдатам: «Видите село там вдалеке. Так вот. Его надо взять, во чтобы то ни стало. Помощи в ближайшие сутки ждать неоткуда. Вы уставшие и голодные. А там, если выбьем немцев, получим и провизию, и отдых».
Джабраил Харсиев рассказывал, что генерал вселил в бойцов веру в успешное завершение операции. Именно так все и произошло. «Мы взяли это село приступом, — вспоминал он, — в два счёта выбили оттуда немцев».
Другой эпизод из военной жизни, когда Джабраил Харсиев получил ранение...
Шла массированная бомбардировка. Джабраил Харсиев вместе с двумя товарищами лежал в окопах. Тут они услышали шаги и немецкую речь. Один из них, он назвал фамилию Газиков из селения Кантышево, не выдержал и выстрелил, после чего началась рукопашная схватка. Джабраил Харсиев напоролся на штык-нож, который разорвал ему руку. К тому времени к немцам бежала подмога. Они кинулись в лес, но последовала пулемётная очередь. Один из них получил смертельное ранение. Другой — Газиков, как выяснилось позже, попал в плен. Джабраил Харсиев получил тяжелое ранение. Его правая рука и нога были пробиты пулями и осколками. Когда он понял, что не может двигаться, а голоса были всё ближе и ближе, он решил покончить собой, чтобы не попасть в плен. Здоровой ногой солдат потянул к себе автомат за ремень, и приставил дуло к горлу. Оставалось нажать на курок... Напряжение было сильное, пока он находился между жизнью и смертью. Но совершить грех самоубийства, как глубоко верующий, он всё же не смог, и, разжал палец. «Я положился на волю Всевышнего», — говорил он. Он собрал последние силы, чтобы распознать речь приближавшихся к нему военных, но потерял сознание.
Когда он очнулся, его везли на повозке вместе с другими раненными русские санитары — женщины. Он лечился некоторое время в полевом госпитале. Но ранение оказалось тяжелым. Вскоре его перевели в город Грозный, затем во Владикавказ, где и комиссовали.
Фронтовика встретили в родном селении Базоркино Чечено-Ингушской АССР со всеми почестями. Каждый старался пожать ему руку, расспросить о своих братьях и отцах, ушедших с ним на фронт. В администрации его назначили на должность заместителя председателя колхоза.
В селе очень уважали большую семью Харсиевых. Когда шли бои под Владикавказом и Малгобеком, в их домах располагался военный штаб и боевые склады. Это был знак особого доверия со стороны командования.
23 февраля 1944 года...
Но наступила трагическая дата в жизни ингушского и чеченского народов — депортация в Казахстан и Среднюю Азию. Это было поистине тяжёлое время...
Джабраил Харсиев рассказывал, как они прибыли на конечную станцию, как их расположили в клубе, потом развезли по колхозам. Он хорошо владел русским языком и занялся организационными вопросами. В первую очередь пошёл к председателю колхоза. Тот как раз обедал, и пригласил его даже к столу. Это немного удивило, так как к депортированным было предвзятое отношение. Но Джабраил Харсиев отказался, сославшись на то, что старший брат сидит в коридоре и ему не пристало по обычаю рассиживаться с ним за столом. Такое уважение к брату впечатлило председателя. Он оказался человеком с понятиями. Они разговорились. Джабраил Харсиев рассказал коротко о себе, о том, что исполнял обязанности председателя колхоза перед депортацией, что он фронтовик, и по ранению был комиссован. А в то время в его кабинете убиралась женщина, которая услышав, что он воевал, небрежно бросила через плечо: «Да, брешет он всё. Что вы его слушаете».
Бывалого фронтовика очень оскорбили эти слова. Он достал из кармана печать, которая осталась у него от колхоза «Коминтерн» селения Базоркино (он всегда носил её с собой в кармане, так было надёжнее. Перед самой высылкой Джабраил Харсиев был и. о. председателя колхоза, пока его предшественник находился под следствием) и поставил тут же оттиск на газете. После этого с ним уже стали разговаривать в более вежливых тонах. «Да как такое возможно, — причитала уже та самая женщина. — Нам же говорили, что вы бандиты, головорезы. А тут вот оно как выходит».
Они дали ему большую буханку колхозного хлеба и определили для проживания квартиру с хорошей хозяйкой.
Но на следующий день к нему пришёл комендант с солдатами. Он потребовал от него печать и кинжал. Про кинжал они видимо узнали, когда рылись в его вещах, пока он разговаривал в кабинете с председателем. Джабраил Харсиев попытался их как-то расположить, призвать к совести. Сказал, что воевал, что имеет ранение, и в доказательство достал свой военный билет, где были отмечены его боевые заслуги и награды. «Тоже разберёмся», — сказал комендант, и забрал военный билет. Джабраил Харсиев попытался было возразить, но его и слушать не стали. «Завтра приходите в комендатуру», — бросил ему комендант на ходу. Но ни завтра, ни послезавтра, ни потом военный билет ему не вернули. А отношение к спецпереселенцам стало ужесточаться с каждым днём. Коменданта этого скоро перевели в другое место. А с новым комендантом у них завязались дружеские отношения, который и восстановил ему военный билет, но уже новый, чистенький, без заслуг, без отметок...
Позже, когда Джабраил Харсиев вернулся на Кавказ, в администрации родного селения Базоркино, переименованного уже в селение Чермен, и находящегося под юрисдикцией Северной Осетии, молоденькая девушка лет восемнадцати, когда он представился фронтовиком, сказала ему: «Что ты, мол, старик, сказки рассказываешь, разве ингуши воевали».
Внук Магомед рассказывал, что слова этой «соплячки», как выражался дед, глубоко врезались в его и так израненное сердце. Он после этого случая закрыл навсегда военную тему. Никому и никогда больше не говорил о своём участии на войне, о своих наградах, о ранении. И никакие уговоры племянников не могли заставить его обратиться в военную комендатуру, чтобы воспользоваться льготами участника Великой Отечественной войны. «Как-то, в очередной раз пересказывая эту историю, — вспоминает его внук Магомед, — дед достал из своей потрепанной папки с документами тот самый военный билет и небрежно бросил его на стол со словами: «Вон он, пустой, и бесполезный».
И лишь в 2001 году он дал внуку, уже студенту первого курса юридического факультета информацию, где, когда и в каких войсках служил, чтобы он отправил письмо в архив Министерства обороны в Подольск, и в Москву — в Центральный государственный архив Советской Армии. Но ответа он так и не дождался...
К сожалению, затерялась во времени и полученная от него скудная информация...
Возвращение на родину в 1957 году
Когда большая семья Харсиевых вернулась в родное село Базоркино (Чермен), их, по указанию правления колхоза, местная милиция выкинула со всем скарбом за пределы села. Тогда Джабраил Харсиев вместе с братом Махмудом и племянниками Хасаном и Хусейном поехали во Владикавказ, в Обком партии. Их принял заведующий Орготделом товарищ Беляев. Тот выслушал, и проявил редкостное понимание, дав распоряжение их не трогать. А им по-свойски посоветовал быть поосторожнее, не вступать в споры, и не выдворять жильцов из домов, а постараться устроиться с ними под одной крышей. Ну как-то так они и порешили. А с годами всё встало на свои места.
По возвращению домой, первым долгом Джабраил Харсиев отправился на могилу отца. Но надгробных камней он не нашёл — кладбище сравняли с землёй... Известно, что после депортации ингушского народа надмогильные камни из кладбищ использовали под разные фундаменты. Но Бог им судья...
Тут Джабраил Харсиев увидел столб, глубоко вкопанный в землю, из бетона с примесью переплавленного кирпича. Он приходил сюда с пятилетнего возраста и хорошо помнил его, а также то, что рядом с ним находилась могила отца. Там он и поставил новый чурт (надгробный камень). Но не мог найти могилы старшего брата Саадала и племянника Ахмеда. И вот ему приснился старший брат — Саадал, который показал место захоронения: «семь шагов на восток от невысокого дерева, у неглубокой канавы...». На следующий день, на этом месте он им поставил два чурта (надгробные камни) и третий чурт в память о брате Сулейме, который умер в высылке в 1946 году.
Джабраил Харсиев работал долгие годы кузнецом в селении Майском. Он был высококлассным специалистом, можно смело сказать, мастером на все руки, но более слыл честным, порядочным человеком и мудрым наставником.
В 1992 году на его долю выпало ещё одно испытание...
Казалось бы, жизнь вошла в своё русло. Но на его долю, как и на долю всего ингушского народа, выпало ещё одно тяжелое испытание — это события осени 1992 года, когда из Пригородного района и города Владикавказа были изгнаны жители ингушской национальности.
— «Дади» (так на ингушском звучит «дед») осунулся, — делится воспоминаниями внук Магомед. — Заболел и слёг. Но когда молодежь решила вернуться в родное село, ставшее небезопасным, он поднялся. Вопреки уговорам родных, он посчитал своим долгом быть рядом с ними. Это было решение храброго человека. Его племянники, Султан, Хасан, Хусен и Суламбек, со своими семьями, последовали его примеру.
«Воакх дади» (старший дед), как его называли был центром притяжения для всех — от мала до велика. Особую любовь он питал к детям, которых всегда угощал сладостями. Перед тем как лечь спать, он убеждался, что все дома, обходя дворы и делясь мудрыми отеческими наставлениями. Он всегда находил верные решения в любых обстоятельствах.
«Суровые испытания и несправедливость внешнего мира лишь подчеркивали внутреннюю силу и жизнелюбие этого человека. Запомните одну простую истину, — говорил он — сила не в демонстрации силы, а в выдержке и в терпении». Строгость его натуры удивительно гармонично переплеталась с добротой и мягкостью души. Он был способен внушить веру и надежду на лучшее будущее. Одна из невесток вспоминает: «В марте 1993 года я увидела у порога ужа, свернувшегося клубком, и испугавшись, побежала к нему за помощью. Оказывается, старшие Харсиевы давно заметили, что уж всегда появлялся там, где их ожидало благополучие. «Не бойся, — сказал ей дед, — пусть он живет у нашего порога. Это к счастью. У нас всё будет хорошо». Это придавало смелость и уверенность в будущем. Мы верили ему».
Он ушел из жизни в тёплый августовский день 2002 года, оставив после себя добрую память и благородное потомство.
PS: Как-то в разговоре с Джабраилом Харсиевым его односельчанин, в прошлом известный «абрек», сказал: «Раньше мы не знали себе равных в дерзости и храбрости. И нас больше боялись, чем уважали. На вас же, кто неустанно трудился, пас овец, возделывал поля, мы смотрели свысока. Однако, вы выиграли. Сегодня у вас достойное потомство. Вы жили правильно. Живите и далее так. Мира вам и благополучия!».