Печально видеть, как уходят от нас последние ветераны Великой Отечественной войны, хотя, в глубине души, мы и понимаем, что против промысла Всевышнего, естественного природного процесса не устоять. Однако, с каждым днем, также, все меньше остается среди нас и свидетелей тех трагических дней холодного февраля 1944 года.
И поэтому, всякий раз, когда вижу убеленных сединами, согбенных от прожитых лет стариков, пытаюсь не упустить момент, чтобы попросить их рассказать о деталях варварской акции, устроенной сталинско-бериевской шайкой. Именно в деталях, в которых кроется тот самый дьявол, общую картину коварной акции, названной цинично «Чечевица», каждый из нас представляет. И вот, подхожу к собеседнику, здороваюсь, пытаюсь разворошить его память, осознавая, что случайно могу задеть зарубцевавшиеся сердечные раны, а ему, оказывается, в те страшные дни было всего три, четыре, пять лет. Что волновало детские умы и души, когда их вместе с мамами, бабушками и дедушками (отцы в те дни гнали фашистов обратно в их логово) загоняли в студеное утро 23 февраля в дырявые вагоны-телятники, чтобы отправить на верную гибель? Едва ли они осознавали всю трагичность ситуации...
Четырехлетний «изменник Родины»
— Мне как раз исполнилось четыре года и, многие моменты отчетливо отложились в памяти, — чуть запинаясь вспоминает житель села Плиево, 85-летний Аюп Горчханов. — Мы жили аккурат напротив железнодорожного вокзала, одного из крупнейших в Ингушетии. За неделю до высылки туда прибыл состав из десятков вагонов, но никто не знал для чего его пригнали. Отец, работал секретарем в местной администрации, хорошо говорил по русски в отличие от многих соплеменников, отличался коммуникабельностью, умением легко сходиться с людьми, расположить их к себе. Многие офицеры-нквдэшники без особых церемоний заходили в дома, а простые рядовые ломали заборы из плетенных прутьев и разжигали огонь, чтобы согреться. Офицеры рассказывали отцу, что они здесь находятся, чтобы наказать «предателей и изменников Родины». В список «предателей», получается, втиснули и меня — четырехлетнего ребенка. Мама никак не могла поверить в эту чудовищную информацию. Сокрушалась, дескать, такого не может быть: ведь еще недавно ингуши находились в первых рядах защитников советской власти. К слову, мой дед Абзо, действительно, погиб в боях с белогвардейцами и отец под пулями принес его тело на себе из Карабулака, где по пути его обстреляли и от ран в ногах он до конца жизни хромал. Но, как оказалось, недавние заслуги нашего народа перед новой властью уже не имели никакого значения.
Дорога в один конец
У Аюпа Исраиловича невольно наворачиваются слезы на глаза, когда он переходит к рассказу о двухнедельном пути в промерзших насквозь вагонах-телятниках, по злой иронии судьбы названных теплушками.
— В центральной мечети села 22 февраля собрали наших старейшин и, наконец-то, выдали правду, сообщив, что нас выселяют в далекие края, что за любое неповиновение последует расстрел, — продолжает он ворошить память. — Мудрые старики, скрепя сердце приняли удар судьбы, объяснив сородичам, что сопротивление поставит народ на грань исчезновения, что все во власти Всевышнего, который все видит, зрит и эту чудовищную несправедливость. Постепенно, со всех ближайших сел привозили людей на американских студебеккерах. Многие оделись не по погоде, потому что им, просто, не позволили долго готовиться и собираться в дорогу, которая, как постепенно мы узнавали, не предполагала возвращения обратно: депортация должна была стать, согласно иезуитским планам ее устроителей, дорогой в один конец. Наша семья состояла из 11 человек из которых 8 — мы, дети. Младшей сестренке только-только исполнился месяц. Как я сказал, мама, так и не поверив в происходящее, накануне отправила нашего старшего брата, 15-летнего Саварбека с кем-то из попутчиков на мельницу в станицу Троицкая, намолоть муку из кукурузы и мы отправились в скорбный путь без него. В вагоне, который набили плотно людьми, стояла печка-буржуйка, но топить ее было нечем. В двух противоположных углах в полу вырубили отверстия для мужского и женского туалета, эти места прикрыли занавесками из плотной ткани. Женщины стыдились туда ходить и часто, предпочитали гибель, как им казалось, позору. Мы ехали и с каждым днем становилось все холоднее, болезни начали косить самых слабых. Но, тлела еще надежда, что этот кошмар вот вот прекратится и поезд повернет назад. Но, она вскоре угасла. На каждой остановке, люди, на свой страх и риск выпрыгивали, чтобы найти, чем разжечь огонь в буржуйках, их нещадно били прикладами, даже расстреливали. На полустанках подходили врачи, спрашивали, есть ли больные или маленькие дети. Детей пытались отобрать. Матери сопротивлялись, как, например, моя мать, отстоявшая младенца-сестричку. Я знаю нескольких односельчан, которых детьми забрали такие врачи и их отдали в детдома. Повзрослев, они вернулись на Родину с русскими именами и фамилиями в паспортах, но не забыв своих корней. В конце состава находился вагон для трупов, куда относили тела умерших от болезней и обморожения. Как-то по дороге, уже на территории Казахстана, скончался один наш родственник. Его братья, каким-то образом подкупив конвоиров, во время остановки вынесли ночью тело покойного, чтобы предать его земле. Долго они плутали по окрестностям в поисках священнослужителя чтобы отпеть усопшего, в конце концов нашли муллу — казаха и похоронили брата по мусульманскому обычаю. Потом они нагнали своих земляков на другом эшелоне с депортированными. Отец, переживая за Саварбека, оставлял на стенах вокзалов надписи, выведенные углем или карандашом, указывавшими, куда мы двигаемся. Он надеялся, что сын или кто-то, знакомый с ним, прочитает.
Вторая Родина
Семью Аюпа Исраиловича вместе с несколькими другими семьями сбросили на железнодорожном вокзале Кустаная.
— Стоял жуткий мороз, — погружается вновь в прошлое старик. — Мама сумела прихватить с собой большое теплое одеяло, набитое овечьей шерстью и накрыла нас им. Вскоре за нами приехала повозка — сани, запряженные старой клячей, которая еле дотащила нас до какого-то барака в селе Алексеевка. Невзирая на то, что местное население предварительно напичкали пропагандой, мол, к вам приедут предатели и убийцы, многие с пониманием относились к нашей участи, жалели. Вообще, Казахстан стал для ингушей второй Родиной. Безмерно благодарен всем, кто не поверил в циничную ложь, не отвернулся от нас, протянув руку помощи в беде. Даже во времена засилья вопиющей несправедливости находятся добрые люди, на которых держится мир. Мы поселились в тесной комнатушке, а отец пошел искать сына, несмотря на то, что нельзя было удаляться дальше трех километров от барака. Пошел наугад, хотя еле ходил, цеплялся за составы, подсаживался к кому-то в машины или повозки, расспрашивал прохожих на вокзалах, не видел ли кто мальчика лет 15-ти. В конце концов удача ему улыбнулась: кто-то поведал отцу, что похожий мальчик лежит в истощенном состоянии в одной больнице. Он стремглав помчался туда, но на месте ему сообщили тягостную весть, дескать, мальчик умер, а тело в морге. Отец с разбитым сердцем побрел в морг, нашел сына среди окаченевшых трупов и, приблизившись ближе к лицу, почувствовал, что Саварбек еще дышит. Владея, элементарными медицинскими познаниями, в которые его посвятил один старый врач, отец раздобыл где-то мед и просунул чайную ложку лечебного лакомства сквозь сжатые зубы полумертвого сына. И вдруг увидел, как губы зашевелились. Он перенес сына в больницу и долго выхаживал, вырвав его из лап смерти. Слава Всевышнему, Саварбек прожил долгую жизнь, хоть и стал инвалидом, у него есть потомство. В Алексеевке мы выживали как могли, голодали, питались чем бог пошлет. На работу не брали, карточки на продукты питания до 1948 года спецпереселенцам не выдавали. Многие умерли от голода. Позже из барака нас выселили и отец решил перевезти семью в Кустанай, нашел какую-то убогую комнатушку, которую мы купили на деньги, вырученные за подушку, набитую натуральным гусиным пухом. Средний брат устроился на работу почтальоном в пригороде, ему выдали участок земли, на котором мы построили саманный домик. Помню, как все соседи с восторгом смотрели, как мы, ловко справлялись с этой задачей и сами у нас учились лепить саман из глины, соломы и лошадиного навоза. В основном выращивали картошку, лето быстро пролетало, зима наступала уже в октябре. В 1953 году, после смерти Сталина комендант нам сообщил, что мы помилованы. Появилась работа, власть высоко ценила трудолюбие и смекалку ингушей, многих награждали, поощряли. В 1955 году отец продал этот домик и мы переехали в пригород Алма-Аты, уже стало легче жить, рядом росли сады знаменитого сорта яблок — апорта. В том году я впервые в жизни попробовал яблоки.
Возвращение домой оказалось не менее тяжелым
В 1956 году, после известного XX съезда КПСС, где развенчали культ личности Сталина, ингушам, вроде бы, разрешили вернуться на свою историческую Родину. Но, как говорится, гладко было на бумаге. Разрешение на выезд давали с трудом, бросали в глаза, что никто ингушей не собирается реабилитировать.
— Тем не менее, нам удалось выехать, — говорит Аюп Исраилович. — Дома нас ждало запустение, наш дом стоял полуразрушенный, с обвалившейся крышей. Говорят, там долгие годы варили араку. Помню, несносный запах свиного навоза, который мы долго утилизировали. Тем не менее, нам, жителям села Плиево, еще повезло по сравнению с жителями других сел, где засели новые «хозяева» и не хотели освобождать чужие дома. Я уже не говорю про бесконечные мучения жителей сел Пригородного района. Но, все равно мы были счастливы, потому что вернулись на свою Родину.
P. S.
В календаре, едва ли отыщутся даты, в которые история заложила для граждан одной страны столько разных эмоций. 23 февраля для одних — День памяти и скорби, когда вспоминается ужасный период депортации, для других праздник — День защитника Отечества. О противоречиях нашей отечественной истории, ее сложностях, необходимости осмыслить пережитое, вынести уроки из ошибок написано сотни томов, сказано немало. Тем не менее, живые воспоминания свидетелей трагических страниц истории малочисленного ингушского народа, те самые «детали», остаются самой впечатляющей для потомков формой передачи опыта, способной сложить в их сознании ясную картину прошлого с тем, чтобы оно не повторилось.