— Хава Яхьяевна, расскажите о своем детстве. Откуда вы родом?
— Я родилась 1 мая 1988 года в селе Дачное (Яндиево) Пригородного района Северной Осетии. В 1992 году, когда мне было 4 года, мы вынуждены были покинуть родной дом после известных событий. Мое детство было, неспокойным. Суть не в этом. Это прошлое. Да, может быть, это надо помнить, делать какой-то вывод. Недавно в фильме Хавы Хазбиевой пришлось об этом говорить, хотя мы, творческие люди, сторонимся этих вопросов, потому что наш инструмент — это творчество.
Я выросла больше с бабушкой по материнской линии, с Мальсаговой Асмой. Папа с мамой были молодые, и они вынуждены были искать средства для существования. В Казахстан ездили. А я вот с этой своей бабушкой и воспитывалась. Как-то вот так в большей части. Жили мы то в Астрахани, то в Грозном — постоянно перемещались. Мы одну войну пережили, в 1994-м — вторую. Бабушкины родственники нам квартиру дали, но опять через два года должны были оттуда уехать. В общем, скитались часто. Бабушка тоже переселенка. Она всегда говорила, что сама из альтиевских Мальсаговых. До конфликта жила в Шолхи. Словом, в переездах прошло мое детство. Большую часть жили в Ингушетии.
— Кто ваши родители? Их социальное положение.
— Мать из рода морчхой, Ярыжева Айна Хусеновна, отец — Яндиев Яхья Усманович. Они жили по соседству. Мама у меня домохозяйка. У мамы была большая семья, и дедушка сказал, что 10-ти классов достаточно. Она вырастила нас троих — меня и моих братьев, дай Бог маме сил. Братья, можно сказать, люди нестандартного мышления и профессий.
Папа — инженер-электрик. Он получил специальность, связанную с электроэнергетикой железнодорожного транспорта. Физмат у него сильный был, в школе хорошо учился. Диплом был Владикавказского училища советского времени, красный аттестат в школе, и кличка «Профессор». По иронии судьбы, в консерватории про меня тоже говорили так.
Братья моложе меня. У нас разница с одним два года, с другим — восемь лет. У старшего, как и у папы, был сильный физмат. Он сам поступил в Московский энергетический институт. Думаю, что он был бы прекрасным учёным по физике, потому что он составлял микросхемы, возился с чипами. Радиотехника — это же безумно сложно. Он приезжал с такими чертежами... Классическая музыка — тоже сложная наука, в ней присутствует множество других наук. И он сказал: я не хочу быть учёным, ты сделала свой выбор, тебе это нравится. Он в итоге окончил экономический факультет Академии народного хозяйства имени Г. Плеханова. Осознанно, как он сказал, выбрал то, что полегче. Ныне Илез работает мастером в «Газпроме». Мы все поздние: я поступала дважды в консерваторию, уходила, восстанавливалась.
Второй брат — Рамзан. Он в этом году окончил аграрную инженерию в нашем университете, кроме того, он профессиональный фитнес-тренер. С 14 лет занимался спортом, в общем, развивался, три года назад поехал в Москву, стал кандидатом в мастера спорта. Работает профессиональным фитнес-тренером.
— От кого вам достался такой красивый голос?
— Для меня архисложно жить с этим голосом, потому что это отдельная сущность, которая не дает мне жить. Это действительно так. Человек сталкивается в определённом — более сознательном — возрасте с разными вопросами, особенно если ты из условно ортодоксального общества. Потом ты приезжаешь, где родился. Как говорится, где родился, там и пригодился. Начинаешь сталкиваться с личностными вопросами. У меня постоянный конфликт с внутренним и внешним миром. Я, как творческий человек, который состоялся. Классическая музыка формирует в любом случае, она тебе дает совершенно другие аспекты, взгляды на мир.
Профессиональных музыкантов у меня в роду нет, но бабушка по отцу, Абубакарова Люба (Кайпа), пела, мальсаговская бабушка тоже пела. Если я родилась с таким голосом, это не значит, что до меня кто-то из близких имел такой же голос; если в семье один родился гением, это не значит, что все дети будут гениальными.
— Это точно. В семье Фёдора Шаляпина никто не пел, а у него проявился удивительный голос.
— Шаляпин вообще уникальное явление. И здесь, я думаю, действительно симбиоз поколений.
— Первый ваш выход на сцену. Чем он запомнился?
— Помню, впервые на сцену вышла в шесть лет, это было у нас в кадетском корпусе. Наш зять Дауд Ужахов, он до сих пор там работает, офицер, преподаватель, воспитатель, — как-то пригласил нас с мамой. Поехали мы туда от школы. То есть сколько я себя помню, столько я и пела. Для меня это было каждый раз стрессом, потому что я, при всей своей профессии, до сих пор не публичный человек. Для меня это сложно. Я там пела много песен. Мероприятие было важное, где присутствовал президент республики Аушев Руслан Султанович. То ли зять наш Дауд Ужахов, то ли учительница, которая поехала с нами — кто-то из них сказал мне подойти к президенту и попросить его станцевать со мной. Лезгинку мы станцевали. Он сначала отнекивался, говоря мне, что не умеет танцевать, многие молодые люди будут счастливы станцевать с тобой. Было много номеров: я пела на ингушском, русском, английском языках.
— Вы учились в музыкальной школе?
— Я училась немного, два года буквально, в нашей назрановской музыкальной школе. Я благодарна им, потому что я получила базу, на основе которой меня взяли в училище. Дело в том, что у вокалистов программа легче, чем у инструменталистов, у них обязательно должно быть школьное музыкальное образование, прежде чем поступить в училище. Это связано с тем, что они потом проходят полифонию, а мы только гармонию.
Из-за того, что мы постоянно переезжали, у мамы не было возможности ездить, и она отвела меня к композитору Зареме Мальсаговой. Она очень удивительный человек, наверное, именно тот человек, который стал проводником для меня в мир классической музыки, потому что после этого действительно, как учитель не только по предмету, но и как учитель по жизни, она меня сопровождала. Когда я поступила в училище, я ей позвонила. Мы стали близкими людьми, и эта связь продолжается по сей день.
— Когда по телевидению транслируют симфоническую музыку, показывают оперное пение, большинство ингушей отключают телевизор или переключают на другой канал... Это связано с непониманием этой музыки или есть другие причины?
— Это наша беда. Для меня это трагедия. Лишать себя именно удовольствия, получаемого от классики. Я понимаю, что социум состоит из разных слоев. Это противоестественные вещи, если из ста процентов все сто будут любить и понимать классическую музыку. Но, как знаете, иерархия того, что человек состоит из головы и ног, голова должна быть выше ног. Уровень в любом явлении должен быть правильным. Поэтому академическое искусство — оно изначально, как фундамент, от чего направления жанров как ветви идут, иначе говоря, есть небесный уровень, есть земной. У нас не создано не только музыкальное бытие, не создано еще бытие человеческое. Поэтому сложно. Я понимаю их с точки зрения того, что у меня есть критическое мышление. Дело в том, что у поколения не сформировано музыкальное бытие. На это есть, конечно, определённые причины. Понимаете, вот такой голос, как у Ахциевой Хадижат, рождается в сто лет один раз. То есть каждый день мы не будем получать Ахциеву Хадижат. Кроме того, мы очень многое теряли каждый раз, но это мои взгляды, после этих событий.
— Вы с какого возраста слушаете симфоническую или, скажем, классическую музыку?
— До 16 лет я воспитывалась на основе папиного вкуса. Он всегда в пример давал мне записи Хадижат Ахциевой. Он инженер-электрик, простой крестьянин из ингушского народа, для него «потолок» были Эдит Пиаф, Мирей Матьё, Шарль Азнавур. Потом я для себя открыла Марию Каллас. Ныне для меня существует этот уровень, который обычный ингушский парень, конечно, дать не мог. Но тот «потолок», который мог дать, он мне дал, воспитывал меня в этой музыке.
В 17 лет, когда поступила в училище, уехала отсюда. Когда в первый раз побывала на концерте, я поняла: безусловно, это живое... На территории Ингушетии я не могла получить такой опыт. Это было в Ставрополе, на концерте оперного певца Эрика Курмангалиева с симфоническим оркестром. Это очень сильно на меня повлияло. У меня, возможно, было какое-то внутреннее содержание (человек рождается, я думаю, с какой-то определённой программой). И всё-таки были моменты неподготовленности.
— У нашего народа есть оперные певцы?
— Конечно. Я думаю, что такие голоса, как у Ахциевой Хадижат рождаются редко.
— Хадижат давно уже является гражданкой Бельгии...
— Вы знаете, те образы, которые она создала, даже несколько песен, они остаются для народа. Я думаю, что она внесла большой вклад. Сейчас у нас есть и другие оперные певцы, действующие. Назову имена людей, близких к оперному пению: Любовь Барахоева, Магомед Ужахов, Борис Хамхоев, Амирхан Оздоев, Зайнап Кодзоева — Тбилисскую консерваторию окончила, Зураб Базоркин. Кого еще не назвала? Ахциева Хадижат.
То есть если бы мы начали, когда у нас появилась государственность, если бы мы заложили основу, то за 30 лет, я думаю, можно было бы сделать площадку для реализации оперных певцов. Дело в том, что они столкнулись с этим, но я за них не могу говорить, я знаю и могу сказать, что у меня нет никакой возможности реализоваться как оперная певица в республике...
— Может быть, и у нас когда-нибудь появится оперный театр. До недавних времён у нас не было драматического русского театра. Появился же. Назреет момент, может быть, и оперный появится.
— Камерный музыкальный хотя бы национальный театр нужен. А мне говорят, хотя бы оперную студию. Мы это уже проходили. Необходим действительно мощный толчок в этом деле. Я уж не говорю, что должно быть сиюминутное 100-процентное воплощение этой идеи. Есть определённая усталость у меня. В том, что я до сих пор делала, есть энергетические, то есть жизненные силы не только мои, но и моих родителей. Они служили этому, они помогли мне достичь этого: красный диплом, Московская консерватория, лауреат международных конкурсов: Италия, Грузия, Украина. Последний был очень сильный конкурс. Вы знаете, конкурсы постсоветского времени отличаются своей мощью: имени Рахманинова, Чайковского.
Что я хочу сказать, если будет запрос на культуру и мы в дальнейшем будем существовать как общество, как народ, я не знаю, может быть и нет... Все ссылаются на какую-то ментальность. Мы, что, не люди, мы животные, мы воины? У нас разве нет тонких натур? Они же рождаются. А что с ними делать? У нас есть художники, архитекторы — они же с потенциалом определённым рождаются. Я считаю, что это нужно просто осознать и двигаться дальше. Всё-таки у меня есть надежда.
— На каком уровне вы знаете ингушский язык? На каком общаетесь дома?
— На ингушском. Но я не жила с родителями фактически 16 лет. Два года каникулы — зимний месяц и два летних — я проводила в Ингушетии. Я мыслю на языке своего образования, на русском, потому что мне русский язык дал цивилизацию, так сказать, именно светское бытие у меня на русском языке, там всё есть. Отвечу на ваш вопрос, нескромно может быть, но у нас не сформирован литературный уровень языка.
— Ингушского языка?
— Да.
— Нет, я бы так не сказал.
— Это я говорю, потому что нет основы песен. Я сейчас говорю только в направлении «илли». Там всё на бытовом уровне. Литературного уровня языка нет. Например, уровень Пушкина, там же определённа градация. Не мне вам объяснять. Я не лингвист, я певица, и, касаясь этой области, я сталкиваюсь с проблемой, что даже то катастрофически малое количество песен у нас на бытовом уровне, а не на литературном. У вас, кстати, в вашей песне, хотелось сделать вам комплимент не из лести, в этой песне, которую я спела, которую Хадижат Ахциева пела: «Яндаре — са ага теркадь лаьтта...» — присутствует литературный уровень. У меня в альбоме она есть. В этом году вышел. Цифровой альбом.
— Автор этой песни не я. Ева Мальсагова набросала слова на русском языке. Я только перевел и придал форму её мыслям.
— Она сама говорила, что автор вы. Всё равно, перевод ваш. Песенный язык получился. Песне мало уровня литературного языка, песня — это высшая степень речи. Гармония там должна быть. Для песни должен писать поэт-песенник. Вот о чём я хочу сказать.
— На каких языках вы поёте, кроме русского и ингушского?
— Я пела на итальянском, французском. Потом немецкая опера. То есть и на немецком языке я пела. Но там у них как хоралы идут, иначе говоря, стиль немецкой музыки — хоралы. Опера есть на разных языках. Но большая часть моего репертуара на итальянском языке. Я пела различные стили, в самом жанре оперы есть различные стили: барочная музыка, классическая. Классицизм венский — это Моцарт, потом идет романтизм, я пела и романтиков. Мендельсон у меня получался хорошо почему-то. Немецкий язык хорошо ложится.
Вы знаете, каждый из этих языков — это часть моей души. Абсолютно у меня нет чувства, что это инородное, раздельно существующее, то есть чем больше я пела, тем больше я познавала свой родной язык. Именно академическое образование, классическое музыкальное, мне дало понять органику своего родного языка, потому что вот эти каноны мне дали ключ к тому, что буквы есть цифры, цифры есть буквы. Тут даже у творческого человека раскрывается сознание. То есть это все есть абсолютное творчество и гармония. Ни об одном языке нельзя говорить, что он не певуч. Нет, просто есть внутренняя языковая культура. Язык — это бытие человека. Если вы видите определённое явление языка, это интонация, на него влияют и географические, и климатические, и событийные процессы. Мы живем в удивительном мире на самом деле.
— Несколько слов о своих педагогах, начиная с музыкальной школы и кончая консерваторией. Про Зарему Мальсагову вы уже сказали, кто еще вас учил прекрасному пению?
— Только став педагогом, получив этот опыт, я не говорю, что я только педагог, то есть что всё мое время занимает педагогика. Нет. Если я встречаю в жизни настоящего певца, я не могу пропустить мимо этого ребёнка. Естественно, это должно быть желание, работа не только моя, это должно быть в комплексе, родители должны хотеть этого, ребёнок должен хотеть этого. Получив этот опыт, я понимаю, насколько нужно быть благодарным тем людям, которые вкладывают в тебя жизненные силы свои, свое время. Действительно жизненные силы, потому что в этой профессии ты не можешь, если ты вмешиваешься в пространство, в энергетическое пространство человека, а это работа не только цифрами писать уравнения, эта работа не только интеллектуальная, это энергетическая работа, потому что голос — это вибрации, звуки. Приходится, хочешь — не хочешь, вмешиваться в энергетику этого ребёнка. Ты становишься с ним одним пространством и настраиваешь его, как инструмент, и с инструментом приходится настраивать голос певца.
Я знаю, что это тяжелейший труд. Это невозможно сделать поверхностно, поэтому сегодня я благодарю тех педагогов, а их было в моей жизни много: я поступала в Нальчик, переводилась в Ставрополь, — постоянная тяга к чему-то большему, к масштабу какому-то. Потом три года я провела в Ростове, окончила колледж искусств с красным дипломом. Ирина Петровна Бутенко — она, по сути, поставила голос мне. Я благодарна ей. Потом Лидия Алексеевна Черных, народная артистка России, у которой я проучилась год, это уже Московская консерватория. Она написала рекомендацию, нужно было принять участие в каком-то конкурсе, наше министерство культуры сделало запрос, у меня до сих пор сохранилась её рекомендация. У Лидии Алексеевны я училась год, основное время я училась у Скусниченко Екатерины Игоревны. Являясь доцентом вокальной кафедры Московской консерватории, только-только пришла, набирала класс. Она супруга нашего декана Скусниченко Петра Ильича, народного артиста Российской Федерации. Эта семья мне очень многое дала, у нас было тесное общение. Декан периодически мог заходить и советовать что-то нам, своей супруге. То есть я получила школу Лидии Алексеевны Черных и Скусниченко Петра Ильича — декана Московской консерватории. Мне повезло.
— Певица должна не только петь, но и питаться. Скажите, кто вам чаще готовит, помогает в этом деле? Мне кажется, что вы не всегда и не всё готовите сами?
— В оперных певцов вкладываются мамы. До 16 лет для меня всё делала мама. Но человек, который не знает чего-то, может обучиться за год, за несколько лет абсолютно любому ремеслу. У меня есть страсть определённая, я люблю готовить, для меня это творчество. Ингредиенты — это такое же творчество, как художник со своими кистями. Я это люблю, но это не значит, что это панацея для всего.
И здесь мне хотелось бы достучаться до людей и сказать, чтобы они делали именно то, от чего у них появляется энергия. Когда я готовлю, у меня странным образом появляется энергия, я не в убыток иду. Но если я буду рисовать, чего я совершенно не умею делать, а кому-то это нравится, я не получу от этого энергию. Это умственная работа большая, мне это не нравится. Очень важно здесь понять, что тебе нравится. Если тебе нравится, значит, совпадает с твоей душой, появляются большие энергетические ресурсы. Нани Брегвадзе сказала, говорят, когда у нее спросили: «Вы же грузинка, у вас богатая кухня». — «Я артистка, как я могу готовить?» Но это индивидуально всё. С одной стороны, я с ней согласна.
— От каких продуктов вы категорически отказываетесь?
— Я никогда не ела фаст-фуды. Студентки, которые учились в других направлениях, я видела, посещали «Макдональдс». Я тогда не знала особо, потому что не была подготовленной оперной певицей, как натренированный спортсмен. Просто мне не хотелось, органически не принимала. Быстрая еда, на мой взгляд, не дает живой энергии. Я отдаю предпочтение живой пище, я на воде и 7 дней и 21 день бывала. Периодически чищу себя, потому что человек должен находиться в балансе с природой.
У меня были разные эксперименты над своей физикой. Периодически я не принадлежу себе, всё это делается для чистоты голоса: никакой газировки, ни семечек, ни орехов. Иногда орехи употребляю, как для добычи жирных кислот. Все-таки я себе позволяю и жареное... Человек — это то, что он ест, по сути. То есть мы в абсолютной гармонии с этим внешним миром.
— Ингушские песни кто вам подбирает? Либретто на какие темы вы предпочитаете?
— Дело в том, что у нас нет либретто оперного характера. Мальсагова Зарема мечтала написать одноактную ингушскую оперу. Она давно несёт в себе эти мысли, и, наверное, родилось то, что мы создали. Я сегодня в действительности могу сказать, что создала сущность — «Малх», именно она появилась, являясь опытом предшествующих поколений. То, что они сделали — это не впустую. Мне этот опыт — то, что делали оперные певцы, помог в работе автора-исполнителя, но не автора-композитора. Композитор Зарема Мальсагова, автор текста Муса Яндиев, аранжировщик Тимур Дзейтов. Эта песня могла бы стать первым шагом к созданию оперы. На основе этого гимна солнцу оперу можно было бы написать. Либреттистов нет, во всяком случае, Зарема говорит, что ищет.
— В каких больших праздниках в рамках республики, страны вы участвовали?
— В моей жизни пять раз был Кремлёвский дворец. Я сейчас только осознаю эти вещи. Когда ты студент, молодой, не задумываешься над этим. Консерватория Чайковского твой дом, для тебя нет таких недоступных вершин. Спустя время ты понимаешь, что ты был в определённой части истории. Я до сих пор не могу это осознать. Так всегда, ездила на какие-то с самого детства смотры, спектакли, конкурсы. Дома много грамот, которыми меня отмечали. И всё время вот эти концерты, фестивали на уровне республики. Первый для меня серьёзный выход был от республики на 20-летие Ингушетии в Кремле. Открывала мероприятие. Потом был Георгиевский зал Кремля, представляла Ингушетию. Там только один артист мог выйти. Приглашение было от Юнус-Бека Евкурова. Далее, Совет Федерации в моей жизни был. Это колоссальные энергетические силы и стрессы. Затем — 245 лет единения Ингушетии с Россией, опять Кремлёвский дворец, открывали с песней «Маьлха илли». Ну и 25-летие республики, 2017 год получается. Тоже я открывала мероприятие в Кремле.
По поводу международных конкурсов. Я всегда отказывалась от них, у меня есть своё определенное отношение к ним. Когда я заканчивала училище, мой педагог сказала: «Ева, всё. Уже отказы не принимаются, надо ехать. Ты готова». Я отнекивалась. Вечно мне казалось, что нужно достичь какого-то еще уровня. Постоянно занималась шлифовкой, оттачиванием мастерства.
Первый международный конкурс был в Италии. Ростовское музыкальное общество во главе со Старостиной направило письмо в нашу республику о том, что отобрали двух солистов из училища, и одна из вашей республики. Мне республика помогла в материальном плане, и мы поехали на этот конкурс. Я брала с собой из училища концертмейстера. Мне было тогда 19-20 лет. Я стала лауреатом третьей степени. Участвовали там семь стран. Об этом писала Айшет Дударова, корреспондент газеты «Ингушетия», в статье «Успех юной вокалистки в Италии».
Было еще много статей. Полонкоев Адам писал, супруг Заремы Мальсаговой. Вы знаете, почему я говорю об этом, вся эта заслуга — достижение народа. Поэтому я озвучила, это касается моего народа и республики, она мне помогала в этом.
Сразу же через месяц был Всеукраинский конкурс имени Оксаны Петрусенко, но с того года, когда я участвовала в нём, он стал международным. В нём участвовали Литва, Латвия, Россия и Китай. Там я второе место получила. И через некоторое время, как говорится, всё уже пошло по накатанному. Я стала лауреатом в Грузии. Был народный конкурс-фестиваль «Арт-гений», там мне дали первое место.
— Вам трудно записать альбом, потому что нет хорошей студии звукозаписи, нет у нас методического центра, оперного театра. Живите вы хоть в столице республики, хоть в сельском поселении — ваши проблемы всё равно нерешаемы?
-Абсолютно...
— У вас уникальный голос. Вас узнают на улице?
— Да, к сожалению. Я не стремилась к популярности никогда.
— Вам это не нравится?
— Честно сказать, мне становится не по себе, как-то неловко.
— Почему?
— Постоянная какая-то внутри... я не могу объяснить... Как-то один человек мне рассказал, что его бабушка написала песню и не хотела, чтоб кто-то узнал авторство. Это чеченская песня. Он приходил к ней, доказывал, говоря, как же так, это твоя песня. А она всё отнекивалась: «Нет, нет — это чеченская песня». Я всё время сталкиваюсь с этими вещами. Внутри себя я понимаю, почему этот народ не хочет открывать сундук, свой клад культуры, и почему он недоступен миру. У меня нет ответов на эти вопросы. Не хочется мне, с одной стороны, у меня конфликт личности, чтобы это было доступно для всех. То есть мой голос не для всех. Я не хочу им делиться. Не потому, что он мне принадлежит. Нет, безусловно, нам Всевышний дает для людей.
Вот Рая Евлоева писала песни авторские, она не всем давала их для исполнения. Сейчас я её понимаю, потому что не все примут, не все могут исполнить те образы, которые она написала. Или исполнят из своего содержания. При всем уважении к сапожникам или трактористам, у каждого из нас свое ремесло. Если я тракторист, хотя в колхозе тоже есть определённой высоты культура природная, и исполню Баха, он не будет Бахом, он будет трактористом. Если я, Хава Яндиева, сегодня пою Баха, это не Бах, это через мою систему человеческую — через воспитание, генетическую основу, интеллектуальную основу — я по-своему спою Баха. Понимаете, через свое содержание.
Творческий путь мой начался в 2004 году, это были Дельфийские игры. Я тогда маленькая была, 16 лет всего, диплом мне дали за участие. А в 2006-м в фильме «Мелодия гор» Асхаба Мякиева мы с Тимуром Дзейтовым спели песню. Это был первый серьезный шаг в моем творчестве.
— Вот на этой ноте мы и закончим нашу беседу. Вам спасибо за то, что нашли время и желание для этой встречи.
Интервьюер С. Арчаков